facebook  ВКонтакте  twitter
Журнал выходит ежемесячно. Основан в 2018 г.   МОИ ЗАКЛАДКИ
» » Марина Чиркова. ЖИЗНЬ СКВОЗЬ СМЕРТЬ В ПОЭЗИИ НАДИ ДЕЛАЛАНД

Марина Чиркова. ЖИЗНЬ СКВОЗЬ СМЕРТЬ В ПОЭЗИИ НАДИ ДЕЛАЛАНД


(О книге: Делаланд Надя. Мой папа был стекольщик. — М.: Стеклограф, 2019.)

Почитать Надю Делаланд в большом объеме, взахлёб, мне мечталось очень давно, - и вот прекрасный повод представился – в издательстве «Стеклограф» вышла книга «Мой папа был стекольщик», - невозможно не заметить перекличку названий, не правда ли? Усматриваю здесь добрую примету, синергетику настроений издателя и поэта.

К стихам Нади невозможно не прислушаться, их нельзя не заметить. Они, как драгоценное стекло из рук мастера, одновременно и нежны, и требовательны, тверды невзирая на хрупкость (а может быть, благодаря ей?). Но они же и подобны речной влаге, упруги и слоисты, полны переменчивости жизни и прохлады созерцания. Реальность замечательно преломлена в Надиной поэзии, и это удивительное свойство точности – житейские (и не только) вещи узнаваемы, но одновременно они же и совершенно другие, новые. Надя открывает их нам заново, и это неоспоримо ценно и как читательское впечатление, и как очевидный признак высокой поэзии.

Замечу, что у Нади Делаланд всякая прозрачность и текучесть, любая капля непременно имеют имена – это не абстрактная дистиллированная вода, но обязательно живая, и каждый раз имеющая своё имя, и широкий разброс вариантов впечатляет – это и «прозрачные края» плывущего, это и «улитки, гурьбой ползущие со щёк», а не просто слёзы. То же самое с воздухом, который и «прозрачная простыня небес», и «воздушная склянка ветров»

Эти метафоры всегда внезапны и дают почувствовать самые тонкие оттенки смыслов. И нет ничего бесполого или бесплотного в таком созерцании:

Тело мое, состоящее из стрекоз,
 вспыхивает и гаснет тебе навстречу,
 трепет и свет всё праздничнее и крепче,
 медленнее поднимаются в полный рост.

 Не прикасайся - всё это улетит
 в сонную синеву и оставит тяжесть
 бедного остова, грусть, ощущенье кражи,
 старость и смерть, и всякий такой утиль.

 Эту музейную редкость — прикосновенье
 и фотовспышка испортят и повредят.
 Можно использовать только печальный взгляд,
 долгий и откровенный.


А вот еще:

Снег сверкает мимолётный, наглый,
 радостный, расслабленный, заразный.
 Лыжи заплетаются от счастья.
 И сама смеюсь, дегенератка,
 падая в сугроб его молчанья,
 тысячеалмазовокаратный.
 Глуповато. Глуповатто как-то.


Или вот так:

надо не наступить на еще живых
 ползающих фаллических дождевых
 голых немного вымышленных червей
 корчащихся от холода на земле. 


Возможно, Надя знает кое-что особенное о сущности стекла, не привычное; возможно, её стекло есть остановленное мгновение текучей реки… Кое-что особенное о сущности красоты.

…так думает сворачивая влево
 тихонько напевая в вышине
 кецалькоатль весны по всей длине
 струящий ослепительность напева
 но кто я если это тоже я
 скользя на лодке в центре отраженья
 пытаюсь повторить его движенья
 и чувствую прозрачные края 


Да, каждый день – это небольшой прозрачный срез жизни, маленькая цветная мурина венецианского стекла, а жизнь во времени – это миллефиори (пожалуй, можно чуть закопаться в термины, учитывая иллюстрацию на обложке, где изображён стеклодув, как раз выдувающий своё изделие), расплавленно тянущаяся и формирующаяся в руках муранского стеклодува, и вот она и длится, и обещает – пока не остыла, а обретение окончательной красоты это то ли смерть, то ли начало новой жизни: уже в других, для других...
Вот ключевое, на мой взгляд, стихотворение книги:

Дождь, любивший меня по дороге к метро
 (говорила ему: если любишь - женись!),
 расплескал под ногами прозрачную кровь,
 серебрящуюся детородную слизь.
 Был и голубь под аркой, и ангел в окне
 с немигающим нимбом сырых фонарей,
 вот и я понесла, вот и зреют во мне
 подорожник, чабрец, зверобой и кипрей.
 Водяные от мужа скрываю глаза,
 засыпаю под утро и вижу во сне:
 стебельки и листочки ползут прорезать
 трафареты для жизни сквозь смерть.


Это важное положение, коренной принцип, вмещающий самое главное знание о вселенной. Жизнь прорастает отовсюду, и смерть лишь ее короткая пауза, часть самой жизнь. Натурфилософия, рожденная поэтикой, а может быть, поэтика, вызванная натурфилософией, созерцательной, родственной (на мой взгляд) буддизму и язычеству. Все поэты так или иначе язычники, и Надя Делаланд среди них – прежде всего созерцатель, человек зрячий, способный увидеть многое.
Вот и смерть представлена Надей как растворение души в окружающей природе, в травах и водах.

 Вот я и вышла в сад
 утренний, неземной -
 пчелы в лучах висят
 солнца, гудящий рой
 света пронзил и, вдруг
 медленно подхватив,
 в небо поднял и, круг
 сделав, не опустил.


Это расслоение, истончение. Оно почти лишено борьбы, задыхания – естественное слияние с миром, ускользание по поверхности бытия еще одного зыбкого отражения, еще одного генного кода-«трафарета для жизни». Любое живое существо – это отпечаток, полученный через приготовленную для него прорезь, живой и заданный, неповторимый и наперед известный.
И смерть в таком ключе – действо легкое, ожидаемое и безбольное, не долгожданное, но и не неожиданное, – вечное, повторяющееся. В ней есть печаль и сочувствие как к давно осиротевшему старику, так и к недавно потерявшему отца мальчику.

Ребенок с возрастом перестает нудить,
 требовать, чтобы ему уступили место в маршрутке,
 понимает, что мамы нету, что он один,
 что она умерла, что какие шутки.
 Вот он едет растерянный и седой,
 в старом тертом пальто, с незастегнутой сумкой,
 совершенно такой же уже, как до
 обретения им рассудка.


 С той стороны зеркала пыльный паук,
 мальчик разочарован разгадкой тайны.
 Папа у мальчика был кандидат наук,
 мама теперь рассеяна и печальна.
 Зеркало было завешено пару дней,
 тетя Полина ему подарила Киндер
 с Халком зеленой птицы на самом дне,
 мальчик его куда-то уже закинул.
 Папа к нему приходит и говорит
 медленнее и четче, чем было раньше:
 как ни живи ты долго, да хоть умри,
 ты все равно не знаешь, что будет дальше.


В смерти «по Наде Делаланд» нет фатальности, загнанности в угол, нет завершения пути. И это родственное буддизму отсутствие окончательности вселяет спокойствие, дает разглядеть красоту столь неравновесного, переменчивого, никем и ничем не гарантированного, но всё еще длящегося состояния – бытия:

бычат быки и пчелы над травой
 бычатятся на немоте счастливой
 сложив четыре лапки на живот
 ромашка ждет полива терпеливо
 и нет войны а есть один лишь мир
 никто не мертв все безмятежно живы
 сияет май над вечными людьми
 растет олива.


Путь от поэтики до натурфилософии проходит и читатель книги, и пропитывается этим природным, единым чувством неотделимости своего существования от самого явления бытия живых, и вот он, читатель, один, но больше не одинок, обречен, но спокоен.
И, что важно, жив и влюблен! Быть влюбленным очень важно для того, чтобы жить и сострадать.
Даже если автор говорит обратное, то это временно, а тяга к любви это уже более чем половина её:

за окном это красное полусухое шуршит
 опрокинув немного воды по дороге к рассвету
 обернусь прямо в прошлое кто-то его ворошит
 стариковской метлой и бумага вот тоже краснеет
 отойди убегай или сделаю злое лицо
 уноси свои грабли и черный пакет с головою
 ты был дворником-трусом сантехником бы подлецом
 ты смеялся в рукав и гулять выходил под конвоем
 а теперь во дворе глухомань умирающих крон
 задохнись и увидишь лиловые всполохи дыма
 без огня потому что никто никогда не влюблен
 и никто никогда и никем никогда не любима. 


Важно и отдавать любовь, и героини Надиных стихов это умеют просто и естественно:

…С напряженной жалостью смотрит в прорезь,
 наконец он спрашивает: ≪смогу ли
 целоваться?≫. Пауза. Сложно. Просто
 врач подносит к прорези губы.


И не менее чем влюблены, мы способны шутить, и тонкие улыбки сквозят между созерцаний у Нади Делаланд. Если любишь, женись, говорит Надя дождю, и весьма натуралистическая детородная слизь этого дождя, да еще и актуальненький Росатом прорастает через вторую часть стихотворения. И читатель улыбается тоже, по ходу книги то отмечая «снегозаписывающее устройства», то не смущаясь «пилить на скрипке старых ног» (а как близко тут проходят старые ноты! Под скрип суставов. Прекрасно сопоставлено, тем прекраснее, что неявно.)

Из правой руки на пригорке вырастет мак,
 из левой лодыжки - подснежник, из-под ключицы
 одуванчик, чтобы дышать учиться
 высоко, а возле бровей - гамак
 паука с сияющим конденсатом,
 на ветру дрожащим, из глаз - вьюнок,
 изо рта - подсолнух, а между ног
 Мосводоканал и Росатом.
 Впрочем, скорее всего трава.
 Так и буду цвести до заморозков, а после
 окончания - снова начну. И тогда ты присядешь возле
 меня и поймешь, что за птица моя голова.


Разумеется, здесь не только концепт единства жизни и смерти, но еще больше о понимании между близкими мужчиной и женщиной, о периодическом непонимании, обо всех этих качелях любви. А во второй возможной трактовке этого текста, в обеих частях, читается и вполне отчетливая история об опасной (или даже неизлечимой) болезни. Вот так бывает, пишешь о любви, а получается о смерти. Может быть, глубокое чувство к другому человеку и есть в какой-то мере исчезновение себя...

Приведу отрывок из Николая Гумилева: «…О старом, о странном, о безбольном, / О вечном слагалось его нытье, / Звучало мне звоном колокольным, / Ввергало в истому, в забытье. / … Так тихо, так тихо над миром дольным, / С глазами гадюки, он пел и пел/ О старом, о странном, о безбольном, / О вечном, и воздух вокруг светлел». Вокруг читателя Нади Делаланд воздух тоже непрерывно светлеет, в этом я уверена.

И непременный светящийся мотив книги, одна из ее внутренних струн – мотив детства, неотторгаемого от старости, но сохраняющегося вечным:

…смеющаяся память где-то
 в песке оставила следы
 босых листов – клен на ладонях
 бежал за шпицем по пятам
 он все еще немного там
 где никогда нас не догонят. 


Потому что

В детстве я протягивала лицо
 маме и говорила: ≪Поцелуй
 старую птицу≫.
 Мама смеялась: ≪Какая ж ты старая?≫
 И целовала.

 Теперь я иду, бормоча себе:
 ≪Старая птица≫
 И отвечая: ≪Какая ж ты птица?≫

 Никто меня не поцелует.


Детское чувство нежности пронизывает все: от отношения к христианской троице

Бог не старик, он – лялечка, малыш,
 он так старался, сочиняя пчелок.
 Смотри, как хвойный ежик непричесан,
 как черноглаза крошечная мышь…

 Но взрослые скучны, нетерпеливы,
 рассеяны и злы, им невдомек,
 какое счастье этот мотылек,
 кружащийся над зреющею сливой.

 И почему он должен слушать их,
 когда его за облако не хвалят?
 …Ну что же ты? Как мне тебя обнять-то?
 всех вас троих… 


до острого мотива оберегания жизни, тайной мечты о том, чтобы была она естественной, появлялась отовсюду и уходила ненасильственно:

поезд поезд скоро ли я тронусь
 что там ест похрустывая Хронос
 где-то на границе с темнотой
 плачут дети жалобно и громко
 что же я как мне спасти ребенка
 каждого кого окрикнуть стой
 ой-ёй-ёй охотники и зайцы
 раз два три увы не хватит пальцев
 сосчитать грядущих мертвецов
 у тебя щека в молочной каше
 не умри женился бы на Маше
 Вере с Петей сделался отцом
 не стреляй у мальчика Миколы
 скрипка он идет домой из школы
 повторяя мысленно стихи
 Пушкина все взрослые остались
 теми же и даже тетя Стася
 добрая и нет вообще плохих
 положи на тумбу пистолетик
 посиди немного в туалете
 никого не следует убить
 луковое горе наказанье
 я же десять раз уже сказала
 выбрось пульки постарайся быть. 


Книга «Мой папа был стекольщик» удалась ясной и цельной. Равно просторная для прочтений, то есть для интерпретаций читателем «под себя» каждого текста, и она тут же недвусмысленно дарит возможность видеть строго глазами автора, через собственную неповторимую поэтику и натурфилософию Нади Делаланд.

И мы видим вместе с ней, как

из синей в клеточку воды
 выходит зеленея лето
 смеющаяся память где-то
 в песке оставила следы
 босых листов - клен на ладонях
 бежал за шпицем по пятам
 он все еще немного там
 где никогда нас не догонят
 где дедушка выходит на
 веранду и зовет нас с братом
 и возвращается обратно
 пока летают имена
 надюша саша опускаясь
 воздушно-капельным путем
 и дождь идет и мы идем
 и нас уже давно искали
 нас не догонят но и мы
 себя почти не различаем
 на ламповой веранде с чаем
 в саду сгущающейся тьмы




Наверх ↑
Поделиться публикацией:
934
Опубликовано 28 мар 2019

ВХОД НА САЙТ