facebook  ВКонтакте  twitter
Журнал выходит ежемесячно. Основан в 2018 г.   МОИ ЗАКЛАДКИ
№6/июнь/2019 г.
» » Марина Хоббель. ПОПЛИТ, ПЕЛЕВИН И НЕМНОГО «iPHUCK»

Марина Хоббель. ПОПЛИТ, ПЕЛЕВИН И НЕМНОГО «iPHUCK»



В одном из своих интервью Дмитрий Пригов как-то заметил, что при нынешнем господстве рыночных отношений «востребованной оказалась только тиражная поп-литература, то, что можно назвать либо энтертейнментом, либо художественным промыслом». И дальше: «В отличие от новаторского, серьезного занятия, художественный промысел определяется очень просто – там известен способ производства текста, тип авторского поведения, тип читательского ожидания и место презентации всех этих продуктов. Соответственно, все, что мы имеем сейчас в литературе, то, что известно и социально значимо, – относится к поп-литературе»*.

Сложно поспорить с тем, что Виктор Пелевин являет собой прекрасный пример того, как можно удачно и выгодно сочетать в себе энтертейнмент, художественный промысел – и при всем при этом легкий намек на интеллектуальность, как раз такой, чтобы не отпугнуть читателей, заглянувших к нему за развлечением и подтверждением высокого уровня своего ай-кью. Пелевин удивительно продуктивен, удивительно верен себе и читательским ожиданиям в способе производства текстов и в типе авторского поведения, его романы несомненно развлекают и не слишком напрягают читательскую мысль, то есть вполне вписываются в приговское определение поплита.

Казалось бы, и что тут такого? Почему бы поплиту в самом деле не быть, как не быть, например, Голливуду? В конце концов, не загонишь же всех палкой в арт-хаус и не заставишь беззаветно полюбить Томаса Манна. Да и желание людей развлечься вполне законно и справедливо. Действительно, поплит не является проблемой сам по себе. Этот феномен существовал с тех пор, как литература вышла в массы, и будет существовать и дальше. Однако тут стоит заметить, что он не является проблемой ровно до тех пор, пока не начинает считать себя высокой литературой на основании своей востребованности, тиражности и наличия разнообразных номинаций и премий, не забивает собой литературное пространство и не вытесняет более интересные, но более труднодоступные, литературные явления на ещё более дальнюю периферию, чем та, на которой они и так находятся.

И если, допустим, у той же Дарьи Донцовой или Сергея Лукьяненко, кажется, нет особых амбиций, то с Пелевиным ситуация не столь очевидна. Тут одинаково возможны три варианта: либо Пелевин в самом деле претендует на нечто большее, на звание великого писателя, которому суждено остаться в веках; либо он держит читающую общественность за шутов гороховых, и его продукция не преследует иной цели, кроме коммерческой; либо и то и другое, с мыслью о Достоевском, который вроде бы тоже писал ради денег и при этом остался в веках. Первый вариант достаточно трагичен, поскольку автор замахивается на то, чего, увы, не в состоянии произвести, и при этом досадует не на себя, а на критиков, которые пользуются случаем ему на сей факт указать, и даже опускается до того, что обзывает их (разумеется, устами героя) «мандавошками» и «вокзальными минетчицами», которые попросту завидуют писателю, потому что сами не могут ничего создать. Второй вариант довольно неприятен для самой читающей общественности. Мало кому охота выступать в роли дурачка, принимающего за чистую монету мистификацию, и быть к тому же предметом тайных насмешек мистификатора: мол, склепаю что хочу по старому образцу, а вы проглотите, да ещё и премию дадите (вспомним, кстати, что «iPhuck10» действительно получил премию Андрея Белого).

Впрочем, если хорошенько поразмыслить, то авторские намерения и интенции не так уж и важны. Все равно в итоге мы получаем тот продукт, который получаем, и не намерениями определяются литературные достоинства того или иного романа. Оставим в стороне пустые дискуссии об изначальной субъективности любых оценок и восклицаний из серии «а судьи кто?» и ограничимся констатацией, что объективные критерии оценки таки существуют и доступны тем, кто в состоянии их применить. Такими объективными критериями, к примеру, являются степень новизны сказанного и своеобычности авторского языка – способа выражения и стиля. И если, скажем, у первых опытов постмодернизма новизна заключалась в оригинальном способе производства текстов, новом типе авторского поведения и перечеркивании читательских ожиданий, то у эпигонов то же самое стало механическим заимствованием приемов, за которыми уже ничего не стояло, кроме «и я так могу, даже лучше». Собственно, пелевинский постмодернизм – эпигонского толка, и неважно, делается это с намерением подразнить публику или явить ей глубины своего проникновения в суть вещей. Результат в любом случае уже не столь интересен, и ему не помогут экивоки на тему «это я специально, да и все ваши возражения мне давно известны и плевать я на них хотел». Два столпа, на которых держится все творчество Пелевина начиная с далеких 90-х и до сих пор, – это упомянутый постмодернизм, приправленный дзен-буддизмом. Такая незыблемая верность не может не вызывать уважение, но делает Пелевина предсказуемым и потому уязвимым. Нам доподлинно известно, что уже на первых страницах мы споткнемся о постмодернистскую иронию, а где-то в середине нас начнут грузить дзеном для даммис, и это будет продолжаться до победного конца, который откроет нам, какой абсурд типа матрицы управляет нашим миром и нами.

Что касается языка, то и тут ситуация не однозначна. Все пелевинские повести и романы написаны гладко и живо, однако стиль Пелевина всегда примерно одинаков и усреднен вне зависимости от того, кто и зачем говорит, и, например, «роман» Порфирия из «iPhuck10» в этом смысле мало чем отличается от дневниковых записей Марухи Чо (она же Мара Гнедых) оттуда же. Ну разве что Порфирий чуть более пошловат. Ещё со времён «Generation П» Пелевину хорошо удавались абсурдные рекламные тексты, и «iPhuck10» пестрит ими тоже, что добавляет роману развлекательности, а заодно ненавязчиво разъясняет читателю, как обстоят дела с сексом и другими важными вещами у наших не столь отдаленных потомков. Однако называть язык Пелевина оригинальным и своеобычным на этом основании вряд ли оправданно.

Как уже было сказано, Пелевин предсказуем, и после прочтения очередного его сочинения у благодарного читателя остается ощущение непрерывности, константности пелевинского художественного бытия и некоей общности с автором, примерно как у приверженцев одной и той же конспирологической теории, которые уверены, что знают, кто является тайными хозяевами и кукловодами нашего мира. В общем и целом все тексты Пелевина – это бесконечное разворачивание и разветвление конспирологических теорий с привлечением дзенообразных глубокомысленных высказываний для вящей убедительности и заговорщицким подмигиванием в сторону читателя: мол, ты же умный, ты же понимаешь, о чем я тут толкую, – и читателю очень хочется быть понимающим и умным, и разобраться во всех этих захватывающих подтекстах-гипертекстах-интертекстах и прочих культурных контекстах.

Я искренне снимаю шляпу перед талантом Пелевина-энтертейнера, перед его несомненной изобретательностью в плане выбора гиперактуальных тем, построения сюжетов и убедительного разворачивания конспирологических теорий, перед его умением собрать под крылом самую широкую читательскую массу и даже ей угодить. Вместе с тем его темы порой настолько гиперактуальны, что в их выборе и в развитии сюжета отсутствует элемент неожиданности, и развязку можно предугадать заранее, как в «iPhuck10», где перетягивание каната между человеком и искусственным интеллектом заканчивается закономерной победой ИИ. Возникает ощущение, что это все когда-то уже было читано, и читатель, вместо того чтобы устремиться за автором, вдруг притормаживает и начинает мучительно припоминать, где же он такое читал или смотрел, и в зависимости от уровня своей начитанности и насмотренности может припомнить решительно все, от старой научной фантастики и антиутопий до довольно свежего Владимира Сорокина. И тут как-то слабо помогает попытка оправдаться постмодернизмом, поскольку в постмодернистской цитации предполагаются какие-то цели и смысл (игра с читателем, вздохи на тему того, что все уже сказано, и т. п.), а у Пелевина они не просто неявны – можно заподозрить, что их вовсе нет, и все заимствования – это отнюдь не иронические цитаты, а ловкое комбинирование под флагом постмодернизма чужих идей экономической выгоды ради.

В «iPhuck10» для меня лично особенно диссонансным было ощущение того, что это не Пелевин, а какой-то сильно купированный Сорокин. Оба эти автора с самого начала в некоторой степени были взаимодополнительными и паслись по соседству каждый на своей делянке, так что если читателю казалось, что Сорокин перегибает палку с этой своей порнографией, то гораздо более умеренный и удобоваримый Пелевин всегда оказывался к его услугам. Может быть, идеи в самом деле носятся в воздухе, и если авторы изначально пасутся рядышком и воздух у них общий, то нет ничего удивительного в том, что в романах, вышедших примерно в одно время, вдруг проскальзывают совпадения и параллели. Пелевин в «iPhuck10» вновь (и в который раз) устремляется туда, где тексты классиков подвергаются деконструкции и где следователь всех времен и народов Порфирий Петрович становится литературным алгоритмом, запрограммированным в процессе расследования создавать романы разной степени доступности для широкой аудитории. Впрочем, если деконструкция классической литературы у прекрасного стилиста Сорокина, как правило, детальна и добротна, и доставляет удовольствие сама по себе, то у Пелевина она присутствуют скорее как идея, которая называется, но не осуществляется.

Возникает ощущение, что пелевинский художественный мир – это по большей части мир называния, а не анализа. В нем очень много разнообразных элементов, и пространство любого романа всегда чрезвычайно загромождено. Эта загромождённость создаёт иллюзию сложности, но если присмотреться, то это сложность лавки старьевщика, где элементы соединяются по принципу нанизывания в горизонтальной плоскости. Несомненно, путешествие по лавке старьёвщика может быть чрезвычайно увлекательным, и если попытаться его описать с одновременным перечислением всех элементов во всём многообразии их исторических контекстов, то конечный продукт будет захватывающим, но нечетким, расползающимся, и глубины в нагромождении (или изящном расположении) элементов от этого не появится. Так и кажущаяся сложность романов Пелевина именно кажущаяся. Его романы немногомерны, рассуждения поверхностны, элементы присоединяются друг к другу почти механически. Если убрать загромождённость – останется несколько простых идей, общих для всего пелевинского творчества: мир – это иллюзия, и всё в нём не так, как кажется, и события имеют совсем не то значение, которое видится профанам, а человеческая жизнь в иллюзорном мире бессмысленна и есть страдание. Человек пытается спастись творчеством, но и оно бессмысленно. В «iPhuck10» к этому добавляются несколько вопросов, актуальных в свете современных исследований в области искусственного интеллекта: что делает нас людьми, могут ли у ИИ быть сознание и чувства, в чем разница между человеком и ИИ – и можем ли быть уверенными в том, что наша жизнь нам принадлежит и соответствует тому, что мы видим (или думаем, что видим). Эти вопросы формулируются и иллюстрируются, но ответить на них Пелевин даже не пытается, опять же ссылаясь на иллюзорность и бессмысленность бытия и, соответственно, тщету и бессмысленность всех человеческих занятий в этом бытии. При такой посылке смешно было бы писать романы, и Пелевин спасается из этой ловушки старым способом, прячась за героев, включая иронию и навешивая обломки культурных кодов на мишуру развлекательных элементов.

Это очень осторожная и неприступная позиция, которая заранее избавляет автора от ответственности буквально за всё: раз ответов нет, невозможно сказать, что они банальны; раз авторская позиция – тотальное отрицание и тотальная ирония, к ней невозможно придраться. Возникает закономерный вопрос, от кого Пелевин так упорно защищается, почему он боится, что его могут поймать на мало-мальски серьёзной мысли, на отношении к чему-то, на собственном мнении, и есть ли у него мнение. Те немногие мнения, которые он высказывает, опять же прикрываясь своими героями, чтобы в случае чего всегда можно было сказать «это не я, это герой, а вы и поверили», не производят особого впечатления. Его рассуждения о мире современного искусства в «iPhuck10», как водится в духе теории заговора, выглядят как наивная профанация. Рассуждения о литературной критике в терминах «вокзальных минетчиц» не столько провокационны, сколько беспомощны. Не говоря уже о замечаниях по поводу ненужности философии и вообще гуманитарных наук, которые только развращают и искривляют «молодой и свежий» ум. Разумеется, молодому и свежему уму куда полезнее питаться поплитом и в лучшем случае заново изобретать известные истины, а в худшем – так никогда и не коснуться их крылом. Впрочем, такого рода смелые заявления – бальзам на душу для свежих умов, которые не в состоянии осилить Хайдеггера, зато вполне могут осилить Пелевина.

Кстати, в текстах того же Cорокина присутствует несомненная субстанция в виде авторского отношения к миру, и это закономерно вызывает ответный импульс у читателя. В номинативной же прозе Пелевина никакого отношения нет, кроме тотального стёба над всем, и кажется, в этом он видит основное достоинство своего творчества. Понимая, видимо, что постмодернизм не позволяет относиться серьёзно ни к чему, к себе в том числе, Пелевин метит на новый уровень осознания, иронизируя и над постмодернизмом, и как будто даже над собой-постмодернистом, но это только создает знакомый эффект бесконечного зеркального отражения: мы смеёмся над чем-то, а потом смеёмся над тем, что мы смеёмся, и так до бесконечности. Вопрос в том, достаточно ли всего этого для того, чтобы остаться в веках, и если да, то на каком основании.

Конечно, у Пелевина есть свой читатель – массовый интеллектуал, и эта прослойка, как любая масса, достаточно велика, и готова, пожалуй, с пеной у рта доказывать наличие глубокой философии в пелевинском творчестве, которой там и близко нет (если, конечно, не считать «Матрицу» глубоко философским фильмом), но которую массовый интеллектуал упорно прозревает в квазидзенских премудростях и в том, как Пелевин смело и свободно воспаряет выше всей этой гуманитарной ерунды, не стоящей выеденного яйца. Для такого отношения давно уже есть наименование – воинствующее невежество, которое возносит на пьедестал себя и поднимает на смех то, чего не понимает. К чести Пелевина следует заметить, что он, кажется, всё-таки не настолько воинственен и способен сомневаться, иначе у него не возникало бы желания прятаться за героями и заранее пытаться обезопасить себя от критики, раз за разом нанося ей в романах упреждающие удары.

Так стоит ли после этого читать Пелевина? Пожалуй, это целиком зависит от того, что читатель надеется там почерпнуть. Если он пришёл за развлечением, то почему бы и нет. Если читатель убеждён в своём интеллектуальном превосходстве над ближними и дальними, то безусловно. Однако проблема развлекательного жанра и поплита в том, что они редко способны вызвать глубокий эмоциональный отклик, да и на новые мысли вряд ли кого-нибудь натолкнут. В остальном же – добро пожаловать в Голливуд!

 

________
https://vz.ru/culture/2007/8/25/103521.html




Наверх ↑
Поделиться публикацией:
218
Опубликовано 27 апр 2019

ВХОД НА САЙТ