facebook  ВКонтакте  twitter
Журнал выходит ежемесячно. Основан в 2018 г.   МОИ ЗАКЛАДКИ
№5/май/2019 г.
» » Анна Гедымин

Анна Гедымин



Однажды по работе мне нужно было провести литературный вечер в доме престарелых, я выбрала дом ветеранов сцены и позвонила Анне Гедымин с надеждой, что она согласится выступить. И она сразу согласилась. Дом находился в глубине парка, и от метро надо было как-то добираться. Анна сказала, что встретит меня у метро на машине. Был колючий морозный день. Анна подъехала на темной лошадке - серой старенькой девятке. Пока ехали, Анна рассказывала, как любит свою машинку. Закончилась большая дорога, началась проселочная, через заснеженный парк, и мы добрались до большого дома, похожего на пансионат. Выступление длилось около часа в большом зале с круглым столом. Для обитателей дома это было целое событие! Кто-то потом читал и свои стихи. Просили приехать ещё. Но запомнилось больше не это... После вечера нас попросили зайти к лежачей старенькой женщине. Она писала философскую лирику и возглавляла рукописный литературный альманах. При этом была немного не в себе, все говорила и говорила, заговаривалась, а мы с Анной слушали. И мне было уже неловко перед Анной, что так задержались, но она махнула мне, мол, все в порядке, это жизнь... Жизнь и смерть. В небольшой комнатке на прикроватной тумбе стояли иконки и пахло свечным воском. Я тогда вспомнила, что до того, как договорилась с ней, звонила другой известной поэтессе, чьи стихи входят во многие антологии конца прошлого века. Та поэтесса мне резко отказала. Сказала, что ей нечего сказать этим людям. Сказать... А Анна Гедымин с готовностью слушала эту женщину и кивала ей - хорошо, да, так бывает, это жизнь... И когда я стала думать, у кого бы взять интервью для майского номера, мне очень захотелось, чтобы высказалась Анна.
__________



Наталья Полякова: Вопрос для разгона. Вы родились в Москве. Понятно, что многое изменилось с тех пор. Но о какой перемене вы жалеете больше всего?


Анна Гедымин: Действительно, я родилась в Трубниковском переулке, в одном из последних на Арбате деревянных домов с печным отоплением. В большой коммунальной квартире наша семья занимала две комнаты: в проходной, попросторнее, жили две мои прабабушки, в крошечной запроходной — мама с папой и я. Господи, я эту квартиру, наш дом до сих пор во сне вижу! Темный общий коридор с телефонным аппаратом на стенке, дверцу печки, ведущую, как мне казалось, в царство гномов, ширму, за которой прабабушка Катя спала… А запахи! Дети ведь особенно остро чувствуют запахи. Никогда не забуду, как пахло у нас на лестнице: немного дымком, немного кошками, немного свежими дровами… И свои красные калоши помню, и даже детскую коляску — пузатую такую, сине-белую, с низкой посадкой… Всё это мне, маленькой девочке (я там до пяти лет жила), казалось сказочным и уютным. Но если подумать — а взрослым-то каково приходилось? Например, всегда были проблемы с дровами — какие дрова в центре столицы? И туалет был один на всю большую коммуналку, а о ванной никто и не мечтал — взрослые ходили в баню, а детей мыли в жестяной ванночке на общей кухне. Так  что при первой возможности родители были счастливы переселиться с Арбата в Измайлово, в хрущевку со всеми удобствами. Так кончился мой волшебный Арбат, моя первая Москва. Жалею ли я о ней? Конечно, как всякий человек — об ушедшем детстве. А так — я люблю Москву нынешнюю. Сколько бы кто ее ни ругал. И время от времени смотрю на нее глазами моих ушедших родных. Как бы они, пережившие и голод, и неустроенность, и войны (а дедушки и бабушки — еще и октябрьскую революцию), удивлялись и радовались ухоженности своей любимой Москвы, новым комфортабельным домам, магазинам на каждом углу, тому, что люди сыты, хорошо одеты, кругом много детей, по улицам ездят дорогие машины, все спешат, все заняты делом… Наверное, больше всего я жалею, что их, моих старых москвичей, уже нет рядом…


Н.П.: Говоря о жалости. У слова "жалеть" есть устаревшее значение - любить. И ещё есть выражение: любить - значит жалеть. А как по-вашему, между жалостью и любовью можно поставить знак равенства?


А.Г.: По-моему, можно. Только для понимания этого нужна определенная зрелость, взрослость. К кому-то она приходит с опытом. Например, с рождением ребенка. К кому-то не приходит никогда. А кто-то удивительным образом уже с детства всё понимает. Есть такие дети — чуть ли не с рождения взрослые. С ними, кстати, очень приятно общаться. Мой сын таким был: вроде бы совсем малыш, хулиганистый и смешливый, — а все понимает и способен дать разумный взрослый совет. Мне даже тогдашние знакомые в трудных ситуациях говорили: а ты спроси Данилу — что он посоветует. Я возражала: но Даниле же четыре года! А они: ну и что, он вон какой умный… Теперь-то он вырос, у него своя семья. И пришел в соответствие с той изначальной взрослостью, которая была дана ему как бы авансом…


Н.П.: Часто первые стихи пишутся на волне первой влюбленности. У вас тоже так было? Помните свое первое стихотворение?


А.Г.: Я очень хорошо помню тот день, когда начала писать стихи. Это было похоже на вспышку света… Представьте себе: мне 17 лет, я уже поступила на журфак МГУ и сотрудничала с газетой «Московский комсомолец» — писала какие-то тоскливые заметки на школьные темы. То есть гуманитарную направленность я в себе уже обнаружила, а как ее применить — еще не придумала. И вот однажды, придя в редакцию, я встретила очень странную группу людей. Они выглядели какими-то расслабленными, вальяжными, громко и неторопливо разговаривали — в общем, очень отличались от привычных газетчиков. Оказалось, что это члены литературной студии «Публицист» — руководство МК создало ее, предполагая выращивать журналистскую смену. Однако все члены литобъединения писали исключительно стихи. Тем более что руководил ими легендарный поэт-диссидент Юрий Влодов, автор широко известного двустишия:

Прошла зима, настало лето —
Спасибо партии за это.

А еще в МК работал замечательный поэт Александр Аронов — его-то вообще знали все, потому что песня на его стихотворение «Если у вас нету тети…» звучала в культовом телефильме «С легким паром». Периодически темпераментный Аронов врывался на занятия студии, чтобы с невероятным артистизмом прочитать что-нибудь вроде:

Если любит Регина меня,
То какая же это Регина!

В общем, Влодов подошел ко мне тогда в редакционном коридоре и строго спросил: «Ты пишешь стихи? Если пишешь, то приходи в следующую среду на занятие студии». И я ни с того ни с сего ответила: «Пишу. Приду». После чего дома взяла тетрадку в клеточку и шариковую ручку и, облегченно вздохнув, написала свое первое стихотворение:

* * *

Жил-был попугай.
Большой попугай.
Говорящий, к несчастью, довольно редко.
Но однажды случайно открылась клетка,
И в чужие края улетел попугай.

Жил-был воробей.
Смешной воробей.
Какой-то чудак заточил его в клетке.
Но упорхнул воробей и с ветки
Высмотрел в луже съедобных червей.

Людям не спится.
Серы их лица.
Каждый надеется, что не забыт,
Что неожиданно в клетку влетит
Какая-нибудь сумасшедшая птица.

И с того самого момента всё встало на свои места. Жизнь, наконец, обрела смысл. Я начала бесконечно, каждый день писать стихи. Удачные, неудачные — всякие. К концу месяца у меня накапливалось 30, я оставляла три, остальные выбрасывала. А в конце года из этих трех сохраняла одно. Кроме того, я прекратила писать безрадостные журналистские заметки и стала публиковать в «Московском комсомольце» уже стихи. А потом и в «Комсомольской правде». А потом начала работать литконсультантом… И т.д. и т.п. Кстати, стишок про попугая вошел в мою первую книжку «Каштаны на Калининском», а много лет спустя — в сборник избранных стихов «Осенние праздники»…


Н.П.: Существует стереотип, что поэт - это такой неудачник по жизни. Сложные ли у вас взаимоотношения с удачей?


А.Г.: Я отношу себя к очень удачливым людям. Другое дело — что именно считать удачей. Недаром говорят, что нищий, нашедший в куче мусора монету, — удачлив, а король, мечтавший стать чемпионом по шахматам, но проигравший партию, — неудачник. Я не слишком требовательна к судьбе — не жду исполнения каждой своей прихоти «здесь и сейчас», но когда мне что-нибудь нужно позарез, умею с ней «договариваться». И о писанине, и об отношениях с людьми, и о здоровье, и о делах… Больше вам не скажу — это очень личное, огласке не подлежит. Просто поверьте на слово. Что же касается общепринятых атрибутов удачливости, то они тоже в моей жизни присутствуют. Я занимаюсь любимым делом, у меня замечательный сын, своя квартира, драгоценный круг общения, вопреки мифу о том, что поэзия никому не нужна, — верные и очень добрые ко мне читатели, выходят публикации и книги… Вот только что вышла десятая по счету — «При свете ночи. Стихи и баллады»…


Н.П.: Есть ли у вас рецепт удачного стихотворения?


А.Г.: Ну, понятно, что самые удачные свои стихи мы пишем в особом состоянии. Его можно называть как угодно: вдохновение, транс… В лучшие свои периоды, особенно в юности, в это состояние погружаешься легко. Я вообще первые лет десять из него не выходила. Но потом быт, какие-то заботы, возня, отношения начинают перевешивать, выдергивать тебя из твоего драгоценного «транса». И надо уметь в него возвращаться, да еще подольше в нем задерживаться. Конечно, это продуктивное душевное состояние у каждого свое. Для многих, в том числе гениальных поэтов (Цветаева), наиболее продуктивны трагедия, страдание. Несчастная любовь, обида, ссора. Вот поэт и вынужден — почти инстинктивно — искать эту самую трагедию, генерировать ее. Это, между прочим, не шутка. Поэзия — действительно занятие роковое, способное влиять на судьбу. И тут никакой мистики. Ну, или почти никакой.
Кому-то для стихов необходима влюбленность. Кому-то — «покой и воля». Вот мне, например. Не счастье, не радость через край — это выбивает из колеи. А именно умиротворенность, «покой и воля». Для этого надо вытряхнуть из головы всю труху, весь шум, пустую болтовню, какие-то сплетни, обиды, неоконченные диалоги… Кстати, еще бывает, что песенка привяжется — это вообще кошмар! Пока от нее отделаешься… А тебе надо услышать свой звук. Мелодию. Для меня вообще мелодия — самое главное, с нее все начинается. Как, при каких обстоятельствах ее легче «поймать»? Я, например, чаще всего хожу, гуляю — по улице, по парку. «К прогулкам в одиночестве пристрастье» — думаю, у Окуджавы проговорка об этом же.
Ну, а когда мелодия, или гул, или ритм — появляется, тогда уже почти ничего не страшно. Тогда тебя от этой музыки уже не оторвать. И стихотворение, скорее всего, будет. Я так целую большую балладу «Косари» написала — на одном дыхании, без помарок. Или стихотворение «Честолюбивая молитва», одно из важных для меня. Да много чего…


Н.П.: Вы работаете редактором отдела поэзии в старой «Юности». Поправьте, пожалуйста, если что-то изменилось. Вы не устаете от чужих стихов? Редакторская работа не мешает вашему творчеству?


А.Г.: Нет-нет, я никогда в штате «Юности» не работала. Но публикуюсь в ней больше тридцати лет. И постоянно как-то участвую в жизни редакции: то выступаю на организованных «Юностью» вечерах (страшно сказать — еще со времен, когда главредом был Борис Полевой), то интересных авторов для публикации готовлю, то врезки пишу. Поэтому когда в 2013 году мне предложили войти в редсовет журнала, я посчитала это логичным обозначением моего статуса — совещательного. В такой роли я действительно могу быть полезной. Как-то так сложилось, что я много езжу, веду мастер-классы, участвую в жюри разных поэтических конкурсов, время от времени составляю какие-то альманахи или сборники, а потому имею возможность раньше других узнавать новых поэтов, еще только появляющихся на горизонте. Мне это просто интересно. И нужно — для того чтобы писать свои стихи — быть в курсе, что происходит в русской поэзии вообще. Не только на официальной верхушке айсберга. Ведь поэзия, даже самая что ни на есть традиционная, не может пахнуть нафталином. Если она не реагирует на малейшие свежие веяния в развитии языка, на какие-то новые ритмы, неожиданные повороты в осмыслении рифмовки (что тоже на самом деле относится к звуку, мелодии), — так вот, если на все это не реагировать, то и развиваться невозможно. И тогда ты уже не действующий поэт, а, в лучшем случае, музейный экспонат. Но с этим мы пока подождем… (Смеется.) В общем, чужие стихи мне нужны как… Скажем так: если они не завораживают, не трогают на чувственном уровне, то все равно нужны — как информация.


Н.П.: Говорят: талантам надо помогать, бездарности пробьются сами. Вы согласны?


А.Г.: Да, совершенно согласна. И не только потому, что бездарности более наглые и небрезгливые, — иной раз и таланты бывают довольно противными людьми. Но дело в том, что, помогая бездарности, ты тратишь свое время, свою жизнь — впустую. А времени и так не хватает.


Н.П.: Вы участвовали в съездах молодых писателей? Таких, как сейчас проводит фонд СИЭП Филатова. Что запомнилось?


А.Г.: Я участвовала в пятом московском и восьмом всесоюзном совещаниях молодых писателей, это 1983 и 1984 год. Если я правильно понимаю, те совещания принципиально отличались от съездов, которые проводит фонд Сергея Филатова. Теперь молодые талантливые авторы собираются в каком-нибудь уютном доме отдыха, чтобы почитать друг другу и старшим коллегам новые стихи, обменяться опытом, пообщаться, приятно провести время. По сравнению с этим совещания молодых писателей напоминали кровавые гладиаторские бои.
Сначала происходили городские совещания — в моем случае Московское. Для него специальная комиссия «по борьбе с молодыми» союза писателей вместе с горкомом комсомола (тогда всё, что касалось молодежи, делали с участием комсомола) отбирала несколько десятков авторов из сотен и тысяч претендентов, предложенных бесчисленными московскими литобъединениями, литинститутом, другими вузами. В 80-е уже хотя бы отсутствовала жесткая идеологическая цензура, на совещания впервые допустили авангардистов — Еременко, Парщикова, Нину Искренко и др. Вообще уровень авторов был очень высокий. Я, самая младшая, попала в семинар, которым руководили Юнна Мориц, Олег Дмитриев и Юрий Ряшенцев. Всё бы хорошо, но по итогам занятий каждый семинар должен был рекомендовать только одного или двух авторов, точно не помню, для выхода на следующий уровень — на всесоюзное совещание. Этим счастливцам светила щедрая реклама, публикации, выступления по радио и телевидению, издание книги (а тогда издать книгу было чрезвычайно трудно, не то что теперь). Но вот все остальные молодые писатели автоматически оказывались в разряде побежденных…
Знали бы вы, как я с тех пор ненавижу литературные состязания! Ну, наверное, не считая слэма — там соревновательность все же задана законами жанра. А представьте себе, каково сидеть и со слезами умиления слушать пение юной, но уже состоявшейся Вероники Долиной — и понимать, что завтра семинар будет выбирать между нею и тобой!
Помню, на мое обсуждение неожиданно пришло очень много народу — не только из нашего семинара, но и из других. Стало ли причиной то, что я была самая младшая? Или то, что совсем не «блатная» — просто восторженная девочка из инженерной семьи, с наслаждением сочиняющая свои первые стихи? Или то, что Юнна Мориц слыла очень суровой судией? Теперь уже невозможно ответить. Но я тогда победила в основном благодаря оценке молодых участников совещания. Они были очень добры ко мне. И настаивали на моем лидерстве. И руководство семинара вынуждено было с ними согласиться.
В тот день я обрела огромное количество друзей — и огромное количество врагов. И тех и других встречаю по сей день. Многие, особенно враги, стали начальниками… По этому поводу — не удержусь от цитирования одного из любимых своих афоризмов: «Друзья бывают фальшивые, но враги — всегда настоящие». (Смеется.) К слову сказать, Веронику Долину люблю по-прежнему, и она на меня не сердится. И Юнну Мориц всегда считала большим поэтом.
Да, а на следующий день после моего обсуждения на свет явилось смешное четверостишие, мгновенно ставшее популярным. Встретив утром в коридоре Олега Дмитриева, одного из руководителей нашего семинара, я устало и немного манерно сообщила:

Мне сегодня снилась Юнна Мориц.
Юнны Мориц снятся не к добру…

А Олег Михайлович, страстный футбольный болельщик и балагур, продолжил по-своему:

И тогда команда «Черноморец»
ЦСК побила ввечеру…

Прошло больше 30 лет, но это четверостишие нет-нет да и всплывет — то в разговоре, то в книге воспоминаний. Последний раз я наткнулась на него в мемуарах моего друга Сергея Мнацаканяна «Ретроман, или Роман-Ретро», изданном в 2012 году. Но, думаю, еще не вечер…
На всесоюзном совещании было гораздо легче. Там уже никого не «мочили», а просто «открывали путь». Руководителей в каждом семинаре было помногу, я особенно запомнила Андрея Дементьева, главного редактора все той же «Юности», и знаменитого армянского поэта Геворга Эммина. Через некоторое время мне выпустили не книжку даже, а большую подборку в коллективном сборнике (на четырех авторов) знаменитой серии «Молодые голоса» издательства «Молодая гвардия». Но эта подборка вышла «на правах книги». Что было для меня большой радостью и победой, поскольку издать книгу вообще без единого «паровоза» считалось в те годы невозможным. И мою бы тоже не издали, но помог замечательный поэт Евгений Храмов — он написал к моей «книге» предисловие и всячески ее курировал и продвигал. А потом Андрей Дементьев опубликовал мои стихи в «Юности» — и жизнь двинулась дальше.


Н.П.: Если бы у вас была машина времени, и вы могли бы пообщаться с любым человеком, с кем бы вы поговорили? О чем?


А.Г.: Я бы очень хотела пообщаться со своими умершими родными. С папой, прежде всего. И с бабушками. Их не стало давно, я тогда еще не понимала, какие они действительно незаурядные, светлые люди и как много для меня значат. Мне бы еще хоть разок посмотреть на них. За руку подержать. И поблагодарить за всё. Я очень по ним скучаю… Если же вы имеете в виду какие-то общеизвестные фигуры… Я бы с Пушкиным не отказалась пообщаться — интересно ведь, каким он был в жизни, как держал себя, какой у него был голос… Как вообще может выглядеть человек, создавший новый язык, основоположник русской поэзии. Да что там, гений, не только литературный, это очень интересно. Я бы еще на Моцарта посмотрела, на Бетховена, на Леонардо да Винчи, Аристотеля. Разговаривать не обязательно — их идеи более или менее известны, доступны. А вот визуальное впечатление могло бы оказаться уникальным…


Н.П.: Спасибо за беседу! Напоследок прошу прочесть стих, который вы считаете условно своей визитной карточкой. Или любой.


А.Г.: У меня вообще-то несколько «визитных карточек». Но сейчас хочется вспомнить такую:

* * *

Спасибо, судьба, за нежданную милость —
Что счастье ко мне так рвалось и ломилось,
Так жадно меня умоляло о встрече,
Что я наконец-то устала перечить.

Как будто очистилась жизнь от коросты,
Как будто сбылись новогодние тосты
И бродит душа по расцветшему раю...
Я знаю теперь, что я многое знаю!

Я знаю, что прошлое было кошмаром,
Что счастье дается случайно и даром —
И лучшим, и худшим, и средней руки,
Всему, что твердили мне, вопреки.




Наверх ↑
Поделиться публикацией:
243
Опубликовано 03 июн 2019

ВХОД НА САЙТ