facebook  ВКонтакте  twitter
Журнал выходит ежемесячно. Основан в 2018 г.   МОИ ЗАКЛАДКИ
№6/июнь/2019 г.
» » Алексей Чипига. ПРОЧТЕНИЕ ДВУХ

Алексей Чипига. ПРОЧТЕНИЕ ДВУХ



Ольга Седакова – автор, занимающий исключительное место в русской поэзии благодаря стремлению услышать голос самого размышления, различить интонацию мысли за словами. Основа такой мысли – сострадание к не умеющему выразить себя живому. В своих стихах поэт как будто задаётся целью нащупать возможность иной речи внутри классических образцов, что можно проследить и по названиям стихотворений: «Стансы в манере Александра Попа», «Кузнечик и сверчок», «Давид поёт Саулу» (одноимённое стихотворение есть у Рильке), «В духе Леопарди», «Тристан и Изольда», «Золотая труба» с подзаголовком «ритм Заболоцкого». Здесь мы видим скорей не тоску по мировой культуре, как у Мандельштама, а тоску необжитости по решительному прикосновению к тому, что «у всех в крови», как сказано в цикле «Тристан и Изольда», по чудесной встрече разума и чувства.
Стихотворение «Сельское кладбище» – не исключение в этом ряду: точно так же называется знаменитая элегия Жуковского. Приведу тексты обоих.

Жуковский:

Уже бледнеет день, скрываясь за горою;
Шумящие стада толпятся над рекой;
Усталый селянин медлительной стопою
Идет, задумавшись, в шалаш спокойный свой,
В туманном сумраке окрестность исчезает...
Повсюду тишина; повсюду мертвый сон;
Лишь изредка, жужжа, вечерний жук мелькает,
Лишь слышится вдали рогов унылый звон.
Лишь дикая сова, таясь под древним сводом
Той башни, сетует, внимаема луной,
На возмутившего полуночным приходом
Ее безмолвного владычества покой.
Под кровом черных сосн и вязов наклоненных,
Которые окрест, развесившись, стоят,
Здесь праотцы села, в гробах уединенных
Навеки затворясь, сном непробудным спят.
Денницы тихий глас, дня юного дыханье,
Ни крики петуха, ни звучный гул рогов,
Ни ранней ласточки на кровле щебетанье —
Ничто не вызовет почивших из гробов.
На дымном очаге трескучий огнь, сверкая,
Их в зимни вечера не будет веселить,
И дети резвые, встречать их выбегая,
Не будут с жадностью лобзаний их ловить.
Как часто их серпы златую ниву жали
И плуг их побеждал упорные поля!
Как часто их секир дубравы трепетали
И потом их лица кропилася земля!
Пускай рабы сует их жребий унижают,
Смеяся в слепоте полезным их трудам,
Пускай с холодностью презрения внимают
Таящимся во тьме убогого делам;
На всех ярится смерть — царя, любимца славы,
Всех ищет грозная... и некогда найдет;
Всемощныя судьбы незыблемы уставы:
И путь величия ко гробу нас ведет!
А вы, наперсники фортуны ослепленны,
Напрасно спящих здесь спешите презирать
За то, что гробы их непышны и забвенны,
Что лесть им алтарей не мыслит воздвигать.
Вотще над мертвыми, истлевшими костями
Трофеи зиждутся, надгробия блестят,
Вотще глас почестей гремит перед гробами —
Угасший пепел наш они не воспалят.
Ужель смягчится смерть сплетаемой хвалою
И невозвратную добычу возвратит?
Не слаще мертвых сон под мраморной доскою;
Надменный мавзолей лишь персть их бременит.
Ах! может быть, под сей могилою таится
Прах сердца нежного, умевшего любить,
И гробожитель-червь в сухой главе гнездится,
Рожденной быть в венце иль мыслями парить!
Но просвещенья храм, воздвигнутый веками,
Угрюмою судьбой для них был затворен,
Их рок обременил убожества цепями,
Их гений строгою нуждою умерщвлен.
Как часто редкий перл, волнами сокровенный,
В бездонной пропасти сияет красотой;
Как часто лилия цветет уединенно,
В пустынном воздухе теряя запах свой.
Быть может, пылью сей покрыт Гампден надменный,
Защитник сограждан, тиранства смелый враг;
Иль кровию граждан Кромвель необагренный,
Или Мильтон немой, без славы скрытый в прах.
Отечество хранить державною рукою,
Сражаться с бурей бед, фортуну презирать,
Дары обилия на смертных лить рекою,
В слезах признательных дела свои читать —
Того им не дал рок; но вместе преступленьям
Он с доблестями их круг тесный доложил;
Бежать стезей убийств ко славе, наслажденьям
И быть жестокими к страдальцам запретил;
Таить в душе своей глас совести и чести,
Румянец робкия стыдливости терять
И, раболепствуя, на жертвенниках лести
Дары небесных муз гордыне посвящать.
Скрываясь от мирских погибельных смятений,
Без страха и надежд, в долине жизни сей,
Не зная горести, не зная наслаждений,
Они беспечно шли тропинкою своей.
И здесь спокойно спят под сенью гробовою —
И скромный памятник, в приюте сосн густых,
С непышной надписью и резьбою простою,
Прохожего зовет вздохнуть над прахом их.
Любовь на камне сем их память сохранила,
Их лета, имена потщившись начертать;
Окрест библейскую мораль изобразила,
По коей мы должны учиться умирать.
И кто с сей жизнию без горя расставался?
Кто прах свой по себе забвенью предавал?
Кто в час последний свой сим миром не пленялся
И взора томного назад не обращал?
Ах! нежная душа, природу покидая,
Надеется друзьям оставить пламень свой;
И взоры тусклые, навеки угасая,
Еще стремятся к ним с последнею слезой;
Их сердце милый глас в могиле нашей слышит;
Наш камень гробовой для них одушевлен;
Для них наш мертвый прах в холодной урне дышит,
Еще огнем любви для них воспламенен.
А ты, почивших друг, певец уединенный,
И твой ударит час, последний, роковой;
И к гробу твоему, мечтой сопровожденный,
Чувствительный придет услышать жребий твой.
Быть может, селянин с почтенной сединою
Так будет о тебе пришельцу говорить:
«Он часто по утрам встречался здесь со мною,
Когда спешил на холм зарю предупредить.
Там в полдень он сидел под дремлющею ивой,
Поднявшей из земли косматый корень свой;
Там часто, в горести беспечной, молчаливой,
Лежал, задумавшись, над светлою рекой;
Нередко в вечеру, скитаясь меж кустами, —
Когда мы с поля шли и в роще соловей
Свистал вечерню песнь, — он томными очами
Уныло следовал за тихою зарей.
Прискорбный, сумрачный, с главою наклоненной,
Он часто уходил в дубраву слезы лить,
Как странник, родины, друзей, всего лишенный,
Которому ничем души не усладить.
Взошла заря — но он с зарею не являлся,
Ни к иве, ни на холм, ни в лес не приходил;
Опять заря взошла — нигде он не встречался;
Мой взор его искал — искал — не находил.
Наутро пение мы слышим гробовое...
Несчастного несут в могилу положить.
Приблизься, прочитай надгробие простое,
Чтоб память доброго слезой благословить».
Здесь пепел юноши безвременно сокрыли,
Что слава, счастие, не знал он в мире сем.
Но музы от него лица не отвратили,
И меланхолии печать была на нем.
Он кроток сердцем был, чувствителен душою —
Чувствительным творец награду положил.
Дарил несчастных он — чем только мог — слезою;
В награду от творца он друга получил.
Прохожий, помолись над этою могилой;
Он в ней нашел приют от всех земных тревог;
Здесь все оставил он, что в нем греховно было,
С надеждою, что жив его спаситель-бог.

Седакова:

Мы приезжали на велосипедах к погосту восемнадцатого века,
мы не клялись, но взрослые не знали, и это было лучше каждый раз,
где двигались церковные деревья вдоль неба, как ненынешние реки,
их тени расходились и сходились и обрывали разговор при нас.
Чугунный ангел свиток или факел придерживал: трех девочек старинных
он сон оберегал и нам велел
не забывать, что времени немного и что при дифтеритах и ангинах
шаг слишком явен, голос слишком смел.
Как сердце любит странную надежду. Как ветер жизни, страшный для героя,
качает в колыбельной колыбели. Как сердце любит память ни о чем,
нигде, никак… Неуловимым взглядом обмениваешься себе с сестрою,
как этот ствол, едва мы отвернемся, как белый луч с белёным кирпичом.
Ты, связь времен, и если ты бываешь (а разве нет?), ты сон выздоровленья,
ты медленно течешь и долго видишь детей перед могилами детей.
– Пойдем, пора. – Постой, еще немного. Я встану, если нужно, на колени,
я не боюсь, когда ты разгибаешь свой свиток круглый до скончанья дней.
Осветит ли мне путь чугунный факел? Заговорит неговорящий голос?
Я вижу, как нас видят, отстраняя, чтоб лучше разглядеть последний раз…
Никто не знает берега другого. Никто не вынет драгоценный образ
из этой неизвестной колыбели. Никто, никто не разуверит нас.

 

Оба стихотворения написаны амфибрахием, в них большую роль играют глаголы, но эти средства служат выражением непохожих друг на друга чувств. Если у Жуковского повествование ведётся в настоящем времени, в котором мы видим уходящее движение – уходит день, крестьянин крестьянин возвращается домой, то прошедшее время Седаковой, наоборот, напоминает о решительных действиях и велосипеды, на которых герои стихотворения приезжали, не спросившись родителей, могут восприниматься как образ современного мира, пришедшего на поклон к седой старине. Безусловно, перед нами контраст двух противоположных взглядов, рождённых возрастом их носителей: двойная память Седаковой (память детей о смерти и память о том, насколько намёк на смерть в детстве пронзителен) дарит её стихотворению почти заговорническую интонацию ребяческой верности – кажется, эти строки посвящены тому, кого знают не все, но каждый. У Жуковского же, в его «Сельском кладбище», считающемся началом непосредственного выражения чувств в русской литературе, заговором и не пахнет, тут всё на виду. Не на виду лишь «праотцы села», они «в гробах уединенных навеки затворясь, сном непробудным спят». Романтическое противопоставление зримого и незримого получает развитие в виде контраста непробудного сна покойников и видимой яви, которая оказывается сном в ещё большей мере. Читатель становится свидетелем, как перечисление того, что праотцы села уже не будут делать, подчёркивает таинственность умерших, перевешивая видимость земных деяний:

На всех ярится смерть – царя, любимца славы,
Всех ищет грозная… и некогда найдет;
Всемощныя судьбы незыблемы уставы:
И путь величия ко гробу нас ведет!

Удивительно, стихотворение, с помощью которого, как считается, русская литература порывает с властью нравоучения и риторики, построено Жуковским по риторическим канонам. Строго говоря, оно представляет диспозицию, состоящую из шести частей: вступление, изложение, пропозиция, то есть изложение темы, где найдено согласие (это изображение как раз всего того, чего покойники лишены), доказательство, где поэт говорит в защиту «сердца нежного, умевшего любить», опровержение поклонников земной славы, «наперсников фортуны» и заключение, где появляется фигура селянина, добром поминающего бедного поэта, посещавшего кладбище. Поэт в данном случае выступает как оратор (предвосхитив Тютчева?) или адвокат мирного образа жизни, выраженного в щемящей догадке о посмертной судьбе скромных поселян.
У Седаковой мы встречаем нечто другое: тут всё заполнено биением маленького сердца, решением идти до конца, из которого растёт стихотворение, благодаря длине строк вселяющее в читателя надежду на мирный исход долгого пути. Вместо изображения действий, которые уже не суждено свершить покойным, тут находим образы действий живых и эти действия не менее таинственны: езда на велосипедах и параллельно движение деревьев (сбой ритма внутри первой строфы его имитирует), порыв ветра, слишком смелый голос и явный шаг. Но почему реки, с которыми сравниваются деревья, нынешние? Реки времени, памяти? Память современна? Похоже, так: в следующей строфе чугунный ангел одновременно оберегает сон «трёх девочек старинных» и велит «не забывать, что времени немного». Бережность невидимых сил – залог осуществимости повеления и чередование «ун» - «ин» - «ел» вызывает ассоциации с чем-то заповедным и надёжным, возможно, с приготовлением лекарства от преждевременного забвения. Именно надежда противопоставляется тьме забытья в следующей строфе, она указывает на верность живых и мёртвых друг другу, а, следовательно, и замыслу о себе. Тут зарождаются дружба и представление о судьбе – поэту словно не хватает сил для восклицания, настолько он изумлён тайной внезапного родства. Стоит обратить внимание на присутствие в одном тексте этимологически близких и созвучных слов, характерных вообще для творчества Седаковой, когда рядом стоящие слова оказываются взаимно обогащёнными смыслами друг друга, служат друг другу, как в этом стихотворении живые служат воскрешению мёртвых: странная надежда предстоит страшному ветру жизни, колыбельная предстоит колыбели, память ни о чём – неуловимому взгляду двух сестёр и пространства за ними. Стихотворение видится домом с множеством слуг, ни один из которых не может сказать, где хозяин и потому всматривающихся в непогоду за окном, в дружбе-смотрении в одну сторону обретающих независимость. Вместе с тем появляется неожиданное для читателя слово – герой, то самое «нигде, никак», что ни с чем из уже знакомого не перекликается. Для него страшен ветер жизни, хотя мы привыкли к тому, что герой побеждает трудности. Обаяние героизма в детстве бесподобно, но, взрослея, мы чувствуем превосходство жизни над нами. Герой одинок и каждый его прячет в себе, он помогает лучше почувствовать связь времён, когда невидимые силы идут навстречу. Сама эта связь видит потрясённых детей, но ей мало человеческого зрения: всматривание в список судеб свидетельствует лишь о присутствии жизни, отваживающейся на знание о своём незнании и знание о своей вере.

Никто не знает берега другого. Никто не вынет драгоценный образ
Из этой неизвестной колыбели. Никто, никто не разуверит нас.








Наверх ↑
Поделиться публикацией:
149
Опубликовано 24 июн 2019

ВХОД НА САЙТ