facebook  ВКонтакте  twitter
Журнал выходит ежемесячно. Основан в 2018 г.   МОИ ЗАКЛАДКИ
№6/июнь/2019 г.
» » Елена Тверская. УВИДЕТЬ НАВСЕГДА

Елена Тверская. УВИДЕТЬ НАВСЕГДА



(О книге: Гандельсман В. Видение: избранное. – Азбука. – Санкт-Петербург, 2019.)


Делала выписки – для себя – из новой книги «Видение» Владимира Гандельсмана. То, что поразило, понравилось, удивило, отозвалось в душе. Получилось – почти из каждого стихотворения. Такое бывает только со стихами больших поэтов. Если и пройдёшь мимо чего-то, то потом, вернувшись случайно к тому же стихотворению, вдруг проникнешься настроением, мыслью, до того ускользавшей. Да и само название книги я прочла дважды, по-разному: Ви́дение и Виде́ние.

Это горестное
дерево древесное,
как крестная
весть весною.

Небо небесное,
цветка цветение,
пусть настигнет ясное
тебя видение.

(«Воскресение»)

В книгу избранного Гандельсмана вошли стихотворения из книг, вышедших за несколько десятков лет. Читателю предложено двигаться по поэтическим сборникам, включённым в книгу в хронологическом порядке. За многообразием, поражающим воображение, стоит уникальный поэтический дар.
«Много видел, много плакал, все запомнил навсегда», – сказал поэт о себе. Это ключ к пониманию поэтики Гандельсмана.

Первое, что поражает – техника стиха. Все время встряхиваешь головой от удивления и восхищения даром поэта, его владения словом. Трудно не заметить виртуозного сплава традиционного стиха и новаторства – словотворчествo, перестановки слов в предложении, звукопись, бесконечно разнообразная, часто разноударная рифмовка, неожиданная образность, вольные и классические ритмы стиха. Приведу примеры подряд из стихотворений.
Словотворчество: стоять ослепло; масляет вилка; бедняжливый узник; что смерть – скорее тьмущее ничто, чем что-нибудь; за квадратом... мимобежного окна; этот дождь, доснежен – и так далее, можно выписывать и выписывать… В поздних стихах реже, но тоже встречаются.
Перестановка слов, от которых и ракурс меняется, и смысл переставляется, и выделяется звук: солнце рыжих паркета полос; и с родительских в страхе собраний ожидание мамочки; и мексиканцев труд приземистый (из стихотворения «Заболоцкий в овощном»)К какому из существительных тут более относится прилагательное?
Звукообразования, как высечение новых смыслов из соединения или столкновения слов: подберу в подворотне, подобной гроту.

Или:

Причиною страха был ангел, припомненный из 
ангины и игл,
бенгальских осыпанных златом.

И откуда больше тут рождаются колющие образы и смыслы – из описания зимы или из этих звуков: ин – ах – анг – ом – анг – анг – ин – игл?

...И, ко взаимной выгоде
Впади со мною в звук, и выпади, и вновь впади.

 (Из книги «Школьный вальс»)

Даже излишним кажется в этом перечислении средств поэтического мастерства поэта упоминание виртуозного владения рифмами – лёгкими, составными и так часто неожиданными для читателя. Но всё же не откажу себе в удовольствии:

...ускользают сумерки.
до дня победы обесточено. 
извилиной блеснет лишь ум реки.

Образность Гандельсмана – причина постоянного удивления читателя. Вот внутренние часы из стихотворения «Прогулка»: «смотрю извне, / как жизни маленькие смерти – / секундный шаг в осеннем свете – / идут во мне».
Вот день у моря: «день – тянется, как водоросли в бредне» («Стихи для Елены»).
А вот – как поэт видит черепаху из книги «Аркадия»: «вся – выпад зрения разящий / с прорезанным улыбкой ртом», «с лицом усталым царственного старца, / отягощенного венцом» («Черепаха»).
Или цаплю: «она как шпиль порядка / или ось, // или клинок, что выхвачен из ножен» («Цапля»).
А вот – небо: «а в небе – стаи перелетных кладбищ», и солнце: «весеннее ласкалось солнце / котенком неба» («Стихи для Елены»).

Техника стиха у Гандельсмана виртуозна настолько, что, кажется, само Слово ведёт поэта за собой; но вернее всего ведёт туда, куда подсказывает его поэтическое чутье.

Слова как бы рождаются из слов, вступают друг с другом в сложные, многозначные связи. Но они подвластны мастеру, он лепит из них стихотворные миры. Как в стихотворении «Стихи»:

Я искал, где они ютятся.
В магазинах елочной мишуры
Заходил, засматривался на шары
(да святятся)...
...
Ночью вздрагивал, шел на шорох,
Память перерыл, как рукопись, вспять,
И когда отчаялся их искать,
Я нашел их.

Одной из главных отличительных примет этой поэзии становится называние явлений, предметов и свойств окружающей поэта жизни. Это традиционно – и для русской, и для английской поэзии, но как традиция превращается в новаторство у Гандельсмана!
«Есть младенческий труд называнья впервые», – пишет он. Эти называния до того точны и личны, что дают эффект полного погружения. Хотя сам поэт отстранён, хотя бы временем, воспоминанием.

Так хочется запоем, жизнь приблизив, 
Все перечислить, смыслом не унизив.

Называнье впервые – как Адаму было поручено давать имена зверей, – так поэт делает это для нас. Этот поэт из детства, он помнит время, когда всё – впервые. Снова и снова обращается он к детству: «я в жизни лучшего не знал». При этом происходит невероятное. Поэт пишет о личных воспоминаниях, впечатлениях, но глубина, полнота и точность, красота описания – делают его интересным, захватывающим, касающимся всех.

Эпос трюмов, снастей,
Парусины прогретой.
Тросов, торсов, страстей,
Тьмы запретной.

Видишь, как из деталей рождается мир, из звуков в слоги, из слогов в слова и строфы воссоздаётся поэтом мироздание. Названное поэтом, как лучом, освещается; поэт проясняет суть вещей и явлений, и, наконец, воскрешает их из небытия: «и я иду к тебе, / из темноты / тебя вернуть, из немощи. Из страха».

Стихотворение «Воскрешение матери» стало уже каноническим, можно сказать, классикой. За ним в книге избранного идёт воскрешение отца и родных, и самого времени, с его мельчайшими приметами и свойствами. Поэт видит этот мир одновременно и глазами ребёнка, и взрослого из сегодняшнего дня. Происходит осмысление называнием, вспоминанием, оживление любовью. Эти стихи о родных потрясают достоверностью, точностью, глубиной осознания и чувств без всякой жалости к себе.

В обратном плаванье люблю другую лодку,
Она прошита памятью моей,
Трагедия бесповоротна, кротко
Я должен перечислить инвентарь
И на храненье царские покои
Стихотворенью сдать, как щедрый царь.

(Элегия «Плавание»)

Мир подростка в книге «Школьный вальс» воссоздан так, что читатель даже может прийти в смятение и смущение. Мне кажется, такого уровня личной искренности русская поэзия достигала разве что иногда – это Пастернак, Мандельштам, Ходасевич, Лосев... Снова удивляешься рождению строк, «не тронутых ложью и исполненных сил».

Извлеки мне двусмысленный корень,
Или в степень меня возведи,
Душно мне. Я в себе закупорен,
Возраст держит меня взаперти. 

(«Классная баллада»)

В «Школьном вальсе» звучат отсылки к Блоку и Пастернаку, много иронии, взгляда со стороны. В этой книге много героев, и автор, не обманывая, подразнивает читателя:

Спросишь ли, зачем фамилий 
столько в книге и имен?
Я любитель изобилий 
исчезающих времен.
Скажешь ли, что ностальгия?
Нет, я чистый лицедей...

Много плотского, много озорного, дерзкого, но главное – вот что: «Будет время – отвыкнем дрожать, / преломив слово в слоге».

Поэт смотрит на себя в прошлом, но ведёт разговор не только в одном пространстве, но и как бы в одном времени. Виде́ние? Или ви́дение такое? Гандельсмановский Ленинград, с домом, «с его рекой (самой точной его строкой»), если не появляется на переднем плане, то на заднем уж обязательно чувствуется. Поэт «прочитывает» город, а город прорастает в его стихи. «Мы любим несколько человек и какое-то место в жизни», – сказал Гандельсман в одном из интервью.

Объединяет все разделы книги ощущение существования жизни как поэзии. И поэзии – как сущности жизни. Как назвал сам поэт – «жизнь вспомненная».
Это взгляд трагика, любовно перебирающего ткань и пепел бытия. Словами воссоздающего их существование.

Мы с тобой – те, кто станет потом
нашей памятью, мы с тобой повод,
чтобы время обратнейшим ходом
шло в стихи по поверхности вод.

Автор на одном из чтений сказал, что он специально задумал и написал книгу «Аркадия», где нет слова смерть. Но даже в стихотворении, заканчивающемся словами «невозможна смерть», смерть присутствуетНо герой живёт в детстве и юности, «принимает жизнь, как ванну, в шезлонге полуразвалясь». Поэт позволяет себе игру и лёгкую иронию; аллитерации и необыкновенные образы рассыпаны по этим стихотворениям, как звери и птицы по раю. «Я с этой точки / пока не досмотрю, не сдвинусь, / парад деревьев вороненных и небо звезд неоскверненных, и всех цветов невинность» («С Франциском»). В этой Аркадии, райской стране детства, где поэт говорит: «Горе, брысь!», существуют и любовь, и творчество, и «бессмертные пока» родители («Бессмертие»).

Темы смерти и жизни и жизни после смерти – жизни в памяти – мне кажутся центральными у Гандельсмана. «Как искренне трачено смертью твое бытие» («Набросок»). Памяти дорогих ему людей посвящены многие стихотворения из книги «Исчезновение». В ней поэт Гандельсман бродит «в краях, где нет живых».
В «Оде Одуванчику» прослеживается процесс умирания одуванчика в руках ребёнка, его сорвавшего – «мне там трижды три года» – как осознание собственной смертности. И, как выдох, даже без знаков препинания«жизнь я потрясен».

В книге «Ладейный эндшпиль» поэт, очевидно любящий шахматы, как на клеточках, расставляет стихи о прощании с жизнью, уходе из неё, и стихи-воспоминания о счастливых её моментах. У шахматистов есть пословица: ладейные окончания не выигрываются. В стихотворениях «Причастие», «Старик», «Фотография», «На пороге», «Сон» – поэт стоит «к исчезновению впритирку». Он буквально воссоздаёт «точку засыпания», как бы репетирует для себя и читателя расставание с жизнью. И сполохами выглядят яркие миги детского счастья – в стихотворениях «Счастье», «Стрижка», «Рождение времени», «Дитя возле пекарни». И стрелки часов приближают ребёнка к знанию.

Надо удержать момент незнанья,
мысль к себе не подпустить, -
так подвешен маятник, до созиданья
времени, и неподвижна нить.

(«Исток»)

Но момент знания необратим – смерть за смертью являют стихотворения смерти близких, убиенных невинно, и, наконец, живых, не могущих выбросить вещи умерших, как в стихотворении «Ковчег». Такая горечь в этих строчках:

Есть ли что-нибудь от Ноя? Нет вестей...
Никто из них, в любви зачатых,
Не выживет, никто, семья
Проглочена ночной утробой...
Вот только слез не надо, видишь, я
Их всех забыл... Забыл. И ты попробуй.

В стихах из книги «Читающий расписание» Гандельсман переносит нас в период перед расставанием, полосу отчуждения. Они – об одинокой жизни вдвоём, когда «под собеседника лишь ветер ко́сит», когда «и вроде праздник, и грусть трехмерная». Поэт говорит о жизни, переходящей в умирание. Об отношениях, полных жалости, но лишённых любви. В этих стихах много иронии, но ирония эта – смертельная. Эта «Лида моя» – то ли жена лирического героя стихотворения, то ли – его собственная жизнь в застое. Автор меняет лица своих героев, как маски. Театральность музы Гандельсмана тут проявлена очень ярко. Героев много: у кого – потеря любви, у кого – потеря близкого человека, у кого – детство в блокаду; но диагноз один: «Сердце выключишь. / и живешь, как мертвый, но живой».

Так поэт подготавливает читателя к поэме «Видение». Герой поэмы свою жизнь пролистывает, перебирает так, как будто готовится прощаться с ней. Как у Данте, проходит сквозь «земли, тьмой завешенные». Путь: от снаряжения салазок – до первой любви – до школы – до обретения речи – к избавлению от страха – вдоль стянутой льдом реки. От воспевания молодых матери и отца – до зрелости – до брошенного жилья – к пустоте.
Это – собирание жизни в фокус. Посещение былого, оживление его, и затем постепенное омертвление души. Наконец, уподобление истории человеческой жизни истории человечества. «Вижу все, что дорого, только нет меня здесь».
Стопа поэмы особенная, рифмы в ней разноударные, так что стихи производят впечатление лодки, раскачиваемой волной.

Гандельсман говорит об «одиссее наоборот», о памяти, как о «вывернутом наизнанку» путиЭто отчаянье«Если все на свете былье, то зачем затеяно бытие?»
Утешение и радость даётся лирическому герою лишь в воспоминании. И в стихах последних лет, в последней главе книги «Видение: избранное», Гандельсман говорит о вине, о боли, о стыде – и в них звучит горькая ирония или просто горечь: «Не обещал я славить этот мир, / который на просвет являет тьму» («Сегодня»). Но также о любви, о «зеленой ветке весны», о том, что жизнь не прервётся – благодаря памяти, воображению, точному слову.

Стихотворной тетрадью
счет оплачен...
Я сойду и исчезну
в подворотне,
но прославив чудесну
жизнь, явившуюся сегодня.

(«Из века минувшего»)

Тон многих стихотворений «Избранного» даже не драматический, он трагический. Редкие примеры иронии тоже мрачно окрашены. Юмор есть, но в основном в «Школьном вальсе». Поэт не утешает, но так глубоко понимает и так тонко описывает «явленное», что это заменяет утешение. И сами стихи так чудесны, что читатель радуется.
В этом смысле книга «Видение» полна любви. Не сентиментальности – её нет у Гандельсмана, – а любви к детству, памяти, к жизни, к людям, даже к боли, но более всего – любви к слову. Получаешь удовольствие, читая строки, всматриваясь в образы, вслушиваясь в звуки, узнавая приметы жизни, и вдруг осознавая, что она удивляет тебя по-новому. Это – личность и мастерство поэта. Его личная интонация, ви́дение, голос. Его «построчная страсть».

Хочешь, все переберу,
Вечером начну –закончу
В рифму: стало быть, к утру.
Утончу, где надо тонче.
... Хочешь, размотаю узел,
затянул – не развязать.
Сколько помню, слова трусил,
слова трусил не сказать.

... Это может быть предвестье
нашей встречи зимним днем.
Человек бывает вместе.
Все приму, а если двести
грамм – приму и в виде мести
смерть, задуманную в нем.

Поэт поражает глубинной искренностью, тонкостью и внимательностью – и не только ко множественным деталям жизни, но и к жизни самих слов. Слово парит над реальностью и плавает в ней, как рыба в водe.
Так автор заставляет читателя вместе с ним совершить переход от частного к общему: «Я этим текстом выйду на́ угол».
Здесь есть прорыв, выход в метафизику, вне вещности, с помощью только слов. Это и есть – поэтика Гандельсмана: не только постижение мира в его глубине и тонкости, но и сотворение поэтического мира из слов. Это выход в мир, созданный словами поэта. Поэт тянет в вечность своё живое видение и воспоминание.

А у его простора – тишь, память, горечь, речь
и глубина, которой
никак не пренебречь.
Не могу не привести хотя бы одной строфы из изумительного стихотворения, посвящённого поэту Валерию Черешне и прямо относящегося к творчеству самого Гандельсмана:

Разве из черноты набегают огни Петергофа,
или это скорей
называние жизни, и тяжеловесные строфы,
и ворчанье с ворочаньем в шубе,
сцепления грохот,
шаг вовне из разверстых дверей.

Не помню, кто сказал: человек обладает уникальным в природе даром – способностью увидеть нечто и внятно рассказать об увиденном. Поэт Владимир Гандельсман своим словом виртуозно воссоздаёт увиденное и рождает новую реальность. Стихи идут от зрения, от увиденного, преобразуя его в ви́дение. Поэт рассматривает и вспоминает жизнь, видит в ней зарождение смерти, видит исчезновение жизни и воскрешает её стихами, работает против течения времени, против смерти. Внимательного и благодарного читателя книги «Видение: избранное» ждут многие радости и открытия. Жизнь, представшая взору и восстановленная памятью и словом, является во всей своей поэзии. Поэт её «увидел навсегда», как сказано в стихотворении «Конькобежец»:

Архитектуру января, бег циркулярный
 в стране полярной,
 расчисленный, как вдох и выдох, вдох
 и выдох – что с того, что мир оглох,
 ослеп, оглох? – один прохожий поздний
 увидит навсегда, проезжий, звездный
 увидит мир, в котором заперта
 жизнь, вырываясь паром изо рта.




Наверх ↑
Поделиться публикацией:
590
Опубликовано 24 июн 2019

ВХОД НА САЙТ