facebook  ВКонтакте  twitter
Журнал выходит ежемесячно. Основан в 2018 г.   МОИ ЗАКЛАДКИ
№6/июнь/2019 г.
» » Катя Капович. ВТОРОЙ ШАНС: О НОВОЙ КНИГЕ СЕРГЕЯ ГАНДЛЕВСКОГО «СЧАСТЛИВАЯ ОШИБКА»

Катя Капович. ВТОРОЙ ШАНС: О НОВОЙ КНИГЕ СЕРГЕЯ ГАНДЛЕВСКОГО «СЧАСТЛИВАЯ ОШИБКА»



Сложилось так, что в семидесятые годы мы, группа неофициальных поэтов, поздравляли друг друга, когда из-за границы приходило кому-то в письме новое стихотворение Бродского. Тогда передавалось по цепочке: «Поздравляю, новое стихотворение И. Б!» Подобным образом мы поздравляем себя с каждым новым стихотворением С. Гандлевского. Он пишет мало. Иногда кажется, что вокруг каждого стихотворения можно было бы сплести ажурную сеть из тематически подобных, как делал, например, Блок, писавший циклами. У Гандлевского все стихи в единственном числе, весомость их трудно переоценить. Один редактор и издатель в своё время заметил в приватном разговоре: «Есть поэты, которые стреляют по мишени много: что-то попадает в цель. Есть, которые стреляют прицельно в десятку». Я спросила: «Ты имеешь в виду С. Г?» Он ответил: «Да». «Современная классика», – сказал про его стихи Михаил Айзенберг.

В новой книге «Счастливая ошибка» 129 стихотворений. Разводишь руками: так мало он написал и так много успел сказать!  Шлифовка, блеск огранки поражает. Одновременно возникает вопрос: как может строгое аполлоническое искусство так по-человечески волновать столько народу? Ведь С. Гандлевский – народный поэт и любим всеми вне зависимости от степени образованности, возраста, пола, страны проживания. Стихи, которые так любил за абсолютную точность воспроизведённого механизма сна тончайший ценитель поэзии Петр Вайль, любит и мальчишка, только окончивший школу.

Не сменить ли пластинку? Но родина снится опять.
 Отираясь от нечего делать в вокзальном народе.
 Жду своей электрички, поскольку намерен сажать
 То ли яблоню, то ли крыжовник. Сентябрь на исходе.
 Снится мне, что мне снится, как еду по длинной стране
 Приспособить какую-то важную доску к сараю.


…и т.д.

И – тут же приведём строки из ещё одного известного стихотворения о родине, из числа тех, что тоже знает каждый школьник:


***

А. Магарику

Что-нибудь о тюрьме и разлуке,
Со слезою и пеной у рта. 
Кострома ли, Великие Луки –
Но в застолье в чести Воркута.
Это песня о том, как по справке
Сын седым воротился домой.
Пил у Нинки и плакал у Клавки –
Ах ты, Господи Боже ты мой.

Наша станция, как на ладони.
Шепелявит свое водосток.
О разлуке поют на перроне.
Хулиганов везут на Восток.
День-деньской колесят по отчизне
Люди, хлеб, стратегический груз.
Что-нибудь о загубленной жизни –
У меня невзыскательный вкус.

Выйди осенью в чистое поле,
Ветром родины лоб остуди,
Жаркой розой глоток алкоголя
Разворачивается в груди.
Кружит ночь из семейства вороньих.
Расстояния свищут в кулак.
Для отечества нет посторонних,
Нет, и все тут – и дышится так

Будто пасмурным утром проснулся –
Загремели, баланду внесли, -
От дурацких надежд отмахнулся,
И в исподнем ведут, а вдали –
Пруд, покрытый гусиною кожей,
Семафор через силу горит,
Сеет дождь, и небритый прохожий
Сам с собой на ходу говорит.

А ведь и вправду знает школьник. Моя девятнадцатилетняя дочь, находясь ныне в израильской армии, повстречала несколько ребят из бывшего СНГ, которые эти стихи читают по памяти.  Это не слава, это – любовь. Последнее из двух стихотворение к тому же написано в те годы, когда слова «родина», «отчизна», «отечество» произносились разве что с иронией. Автор вытряхнул из слова всю пыль и наполнил новым содержанием.  Поразительным образом «Что-нибудь о тюрьме и разлуке», хотя в его основе «блатняк», развивается в совершенно ином направлении. Словно отбившись от рук автора, стихотворение начинает «подмигивать» нам тем самым семафором из него. Кто тот ведомый? Не Гумилёва ли ведут на расстрел? И не помогает слово «будто», потому что мы знаем цену этим «будто». А, впрочем, кто знает, что конкретно имеется в виду. Это тайна, и автор её не выдаст. Он будет амбивалентен. Амбивалентность – прерогатива лирики, поэтому каждый находит в стихах своё. Поэтика Гандлевского, самим им определённая как «критический сентиментализм», славна многоплановостью смыслов. Есть в ней раздолье и отвага. Стиль есть человек, и, хоть герой изрекает «у меня невзыскательный вкус», но это он ёрничает. Сам над собой, конечно. Гандлевский-автор строг, по-пушкински умён. Его герой – это интеллектуал и как таковой склонен к саморефлексии, к способности наблюдать себя со стороны. Он ничего не говорит безоглядно. Он из тех, кто положенную на плечо запанибрата руку отряхнёт на ходу.

Для отечества нет посторонних, но они есть у автора. «Поэту указ не людские уложения, не пресловутая сила воли – куда и кого она только не заводила, а, простите за выражение, гармония», – пишет Гандлевский в ранней статье. Впрочем, герой со временем ведь меняется. Он больше прощает себе, и, тем более другим. Недавно он восклицал: «Куда ты завела нас, болтовня!» («Когда, раздвинув острием поленья…», 1984 г.). Теперь он то лениво-добродушно бормочет: «И сам с собой минут на пять вась-вась / Я медленно разглядываю осень. / Как засран лес, как жизнь не удалась. / Как жалко леса, а ее – не очень». Чем-то он невероятно мил. Как милы некоторые герои Толстого. Как Фёдор Протасов. Или Стива Облонский. Толстой не зря пишет про харизму Облонского, что люди при упоминании одного его имени, сами не зная почему, начинали улыбаться. Я заметила подобную необъяснимую улыбку на лицах людей, когда речь заходит о Сергее Гандлевском.

Толстого он сильно любит и разделяет многие его представления: о природе, о естественной жизни, о естественной смерти. Неудивительно, что при разговоре о стихах Гандлевского к месту Толстой больше, чем кто-либо из русских писателей.  С такой любовью Гандлевский, начиная с ранних стихов, описывает материю повседневного бытия. Стихи его распахнуты миру и говорят больше, чем говорят.


Что ж, зима. Белый улей распахнут.
 Тихим светом насыщена тьма.
 Спозаранок проснутся и ахнут,
 И помедлят, и молвят: «Зима».

 Выпьем чаю за наши писанья,
 За призвание весельчака.
 Рафинада всплывут очертанья.
 Так и тянет шепнуть: «До свиданья».
 Вечер долог, да жизнь коротка. 


1976

 
Старая формула эпического стиля «единство в многообразии» применима к поэтике Гандлевского. Стихи, при всём обилии деталей, отличает сфокусированность текста на том, что стоит за деталями. У стихов имеется такой мощи магнитный центр, что вся множественность перечисленных в них вещей с периферии стиха стягивается к нему наподобие железной стружки. Ему присуще простая, приближенная к разговорной, речь. Малое количество метафор и сравнений и предпочтение им метонимии, синекдохи – черта, отличающая прозаическую речь от поэтической, согласно В. Шкловскому, – сочетается с яркой характерностью языка. Толстой считал точность и «характерность» языка главным достоинством прозы. Он любил живую «неправильность» речи, если это было необходимо для цельности. «Я люблю то, что называется неправильностью, что есть характерность», – говорил Толстой.

Харáктерность языка – атрибут поэтики Гандлевского. Его язык богат, и ему присуще то, что Тынянов называл «демократизацией уровней». Разноуровневая, в том числе, сниженная лексика в совокупности с классической мерностью ритма даёт эмоциональное потрясение. Примеров множество.

У Толстого, по тонкому наблюдению Андрея Зорина, «история засасывается внутрь сюжетом личной драмы», у Гандлевского «ткань бытия» и частная драма вбирают в себя историю страны. В результате, не жизненная драма разыгрывается на фоне исторический событий, а наоборот – трагедия страны протекает на фоне жизненной драмы. Ещё один связной узел Гандлевского с Толстым.

«Сдержанность», «холодность», ироничность письма С. Г. отмечали многие, включая самого автора стихов. У Толстого, как известно, методом «отстранения» достигается иронический эффект, как в сцене, когда юная Наташа впервые посещает оперу. У Гандлевского «отстранение» работает в таком ключе, что автор рефлексирует над действиями собственного лирического героя. Он «подшучивает», он его оценивает по строгой шкале.  Вроде бы герой и близок автору, но они никогда не сливаются. Диалектика их отношений рождается именно в этом зазоре. Тут к месту вспомнить пушкинское из письма Вяземскому: «Чацкий совсем не умный человек – но Грибоедов очень умён».  Вот в таком разрезе читаются строки вроде «у меня невзыскательный вкус». Одновременно авторская рефлексия разжимает некий сжатый лицевой мускул – нам становится веселей и проще с героем.

Ирония, которая отмечалась многими критиками, служит в поэтике Гандлевского тягловой силой. Ирония и юмор повышают творческую валентность в говорящем и воспринимающем речь: трудные темы и больные вопросы не так болезненны с ними. Юмор, ирония работают, как музыка в песнях: сопроводи нечто мелодией, и смысл станет понятней. Особая категория словесного, речевого юмора хороша ещё тем, что настраивает на игровой лад, то есть, другими словами, расслабляет. К этому хочется добавить, что недавние исследования мозга показали, что за восприятие юмора отвечают те же зоны, что за восприятие боли. При боли мозг говорит: «Что-то не заладилось». Как у Кэрролла: «Если слишком долго держать в руках раскалённую докрасна кочергу, в конце концов обожжёшься; если поглубже полоснуть по пальцу ножом, из пальца обычно идёт кровь» [1]. Мозг в таких случаях советует поменять тактику. Вербальный юмор тоже сигналит на свой лад о неправильности, будь то пафос или самодраматизация. В этом смысле замечательно давнишнее наблюдение А. Зорина: «Гандлевский отказывается от надмирности, перенося центр стилистической тяжести на те сферы лексики, где сегодня оформляется языковое сознание нашего соотечественника» [2]. 

Гандлевский с давних пор пишет не только стихи. Он автор замечательной повести «Трепанация черепа», романа «НРЗБ», автобиографической повести «Бездумное былое», множества литературных эссе. В новую книгу вошли как старые, так и несколько новых статей о поэзии, которые важным образом дополняют творчество. Они дороги переданным в них опытом.

«Всё окуплено золотым займом», – как говорила Ахматова. Золотой займ – это стихи поэта. Как и в случае с прозой Мандельштама, с эссеистикой Пастернака, Бродского, Одена, да и самой Ахматовой, заметки Гандлевского тем и ценны, что написаны большим мастером. Заметки поэта отличаются от любых литературоведческих штудий, и об этом знают и поэты, и литературоведы, и читатели. В разговорах о поэзии у поэтов другая температура говорения.

Припоминаю случай, когда Алексея Цветкова, ещё не начавшего второй большой поэтический период (Цветков ведь замолчал на семнадцать лет в восьмидесятых и начал снова писать стихи только в нулевых), кто-то спросил: «Почему вы перестали заниматься творчеством?». На это Цветков ответил: «Мои эссе – часть того же творческого процесса, что и стихи». Передача опыта важна как ученикам, так и мастерам. Есть суфийская мудрость: «Чтобы подняться на следующую ступень, надо кого-то научить». Конечно, поэты записывают размышления о литературе в разном возрасте, но безусловно веришь только зрелым мастерам.

Возвращаясь к новой книге Гандлевского «Счастливая ошибка», отмечу, что в ней отражена сама жизнь поэта в поэзии. Книге присуща антропоморфность. В каком-то смысле эта книга устроена, как человек: вот автор юных стихов, вот он в среднем возрасте, а вот зрелый – в его «мастерской» с размышлениями об искусстве письма.

В «Счастливую ошибку» обычно «скуповатый» автор щедро включил много из юношеских стихов. В них много трагизма, пылкости молодой души. Их лирический герой совсем иной… Он не безысходно одинок – сквозь оклик, вздох и всхлип ощущается присутствие «её» – любви, женщины. То ли он её безнадёжно любит, то ли она его – непонятно, да и не важно. Главное, что в тех ранних стихах – их двое. Дальше мир начинает стремительно рушиться: с семьдесят девятого года – одиночество. Антропоморфизм – и в поступательном движении одиночества. А дальше, может быть, простая, но такая полная пустыня. Только творчество может заткнуть эту озоновую дыру. Друзья – да. Путешествия – конечно.   Небрежное отношение к себе и странная мрачная весёлость. После юности, какой бы отрезок времени мы не взяли, в нём отныне всегда будет «весёлость» этого странного разлива. Ведь мы знаем, как веселы именно самые мрачные люди! Вспоминается Пушкин с его заклинанием от «духа праздности унылой» из любимой поэтом, по его собственному признанию, покаянной молитвы Ефрема Сирина, читаемой в дни Великого поста: «Отцы пустынники и жены непорочны…».

В статье «Две поэзии» Гандлевский ведёт разговор о двух типах стихов – о тех, которые сочиняются в голове на ходу, «акынских», и о «письменных» и попутно разъясняет название книги – так называла Сьюзен Зонтаг прорывы в настоящее, которые случаются в жизни стихотворца. Но пока мы добирались до указанной статьи, мы уже нашли и своё объяснение названию. Весёлое название-то какое! Что за «Счастливая ошибка»? О чём это он, подумаешь про себя? Да вот об этом самом:


***

И. Д.

 За соловьем не заржавеет –
 овраги стонут и гремят,
 и жизнь внезапно цепенеет
 точь-в-точь один Хаджи-Мурат,
 когда, свое волненье выдав,
 он расплескал кувшин с водой,
 внимая пению мюридов
 под обреченною звездой.


2015


Гандлевский пишет в статье «Польза поэзии»: «Занятый по преимуществу словами и самим собой поэт изо дня в день пишет идеальный автопортрет, воплощает на бумаге мечту о себе. Тактичное высказывание «лирический герой» мы вольны понимать и в изначальном смысле – поэт героизирует себя, проявляет самые яркие свойства своей личности, приглушенные в быту житейский трением. Постоянное общение с идеальным двойником дисциплинирует автора, помогает ему не опуститься и выстоять». И венчает размышление в приведённом отрывке замечательная формула: «Поэзия – это сослагательное наклонение жизни, память о том, какими мы были бы, если бы не… Короче говоря, поэзия в состоянии улучшать нравы». И вот тут своеобразный диалектический круг замыкается. С одной стороны, это же чистый Толстой с его Пьером, бормочущим ничего не понимающей Наташе: «Ежели бы я был не я, а красивейший, умнейший и лучший человек в мире, я бы сию минуту на коленях просил руки и любви вашей». С другой, вот же и Гандлевский в стихотворении «Чикиликанье галок в соседнем дворе…»: «Если б я был не я, я бы там произнес / Интересную речь на арене заката. / Вот такое кино мне смотреть на износ / Много лет. Разве это плохая расплата?».

«Будет всё», – так начинался один давнишний стих. Будет всё в стихах: материя жизни, будет размышление, будет путешествие. Вот чего автор не потерпит, так это – уныния. И если «тайна, – как Гандлевский написал в молодости, – первопричина лирической поэзии», то его тайна – в весёлости. В том, что несмотря ни на что, поэзия исполняет своё земное назначение – даёт второй шанс.


____
[1] Л. Кэрролл, «Алиса в стране чудес» в пер. Н. Демуровой.
[2] А. Зорин, «Альманах» – взгляд из зала», В/О «Союзтеатр», — Москва. — 1991.




____

Об авторе: 

Катя Капович – автор девяти поэтических книг на русском языке и двух на английском. Первая английская книга «Gogol in Rome» получила премию Библиотеки Американского Конгресса в 2001 году, вторая книга «Cossacks and Bandits» вошла в шорт-лист Британской национальной премии Jerwood Aldeburgh Prize (UK, 2006). В 2007 г. Капович за мастерство в литературе стала поэтом-стипендиатом Эмхерстского университета. Англоязычные стихи и рассказы выходили во многих журналах, антологиях и учебниках для вузов. 
Дважды становилась лауреатом «Русской премии» в номинации «Малая проза» (в 2013 г., сборник рассказов «Вдвоём веселее») и в номинации «Поэзия» (2015). Публиковалась в журналах: «Знамя», «Новый мир», «Звезда», «Арион», «Воздух», «Волга», «Гвидеон», «ШО», «Дружба народов», «Лиterraтура», «Новая кожа». Интервью и стихи звучали в программе «Поверх барьеров»  (ведущий И. Померанцев) на радио «Свобода» (2014). Катя Капович является редактором англоязычной антологии «Fulcrum», живёт в Кембридже (США), преподаёт мастер-классы прозы и поэзии.




Наверх ↑
Поделиться публикацией:
965
Опубликовано 27 апр 2019

ВХОД НА САЙТ