facebook  ВКонтакте  twitter
Журнал выходит ежемесячно. Основан в 2018 г.   МОИ ЗАКЛАДКИ
№6/июнь/2019 г.
» » Игорь Белов. БЛЮЗ ДОЛГОГО ПЕРЕКУРА

Игорь Белов. БЛЮЗ ДОЛГОГО ПЕРЕКУРА





БЛЮЗ ДОЛГОГО ПЕРЕКУРА

Где-то на Южном фронте оттепель, как всегда.
А у меня на сердце холодно – как всегда.
Дым выдыхают медленно далекие города.

Планета решила на бок на полном ходу прилечь,
она так устала, что ей бы на пару суток прилечь,
спецовку дождя и снега снимая с широких плеч. 

Время сошло с конвейера, отбившись совсем от рук.
Время вчера на меня работало – но вот, отбилось от рук.
Мы вырубим электричество, чтоб замерло всё вокруг.

И будет земля молчать, что бы я ни сказал.
Земля опять отмолчится, что бы я ни сказал.
Морщины ее живописны, как Беломорканал.

Вспыхните зажигалками – в топку остаток дня.
Перекурите, щедрые, хоть до исхода дня.
Разбитые батальоны просят у вас огня.

Милая, как невесел снега ночной полет.
Трубы горят на взлетной – но отменен полет,
только в стакане с топливом никак не растает лед.

Вот бы на север уехать в вагоне полупустом.
Обнимешь меня, прощаясь, в вагоне полупустом –
словно река, мелькнувшая под разводным мостом,

и вспомнишь, как отступали убойные холода,
как к выходным вернулись отступившие холода,
антрацитовый вторник, пепельная среда.

 

ВОТ ЧТО ПОГУБИЛО ДИЛАНА ТОМАСА

…меня ждут в «Белой лошади» и в «Ливерпуле»…
                                           Андрей Тозик

До сих пор невозможные речи твои
обжигают язык, аква вита.
И, шатаясь от слов, мы в обнимку стоим,
в беспорядке стоим алфавитном.
Полукруглые скобки в осеннем дворе
уцелели едва при пожаре,
и одни запятые, кавычки, тире
ждут меня в переполненном баре.

Двоеточию чёрные очи зальёт
потемневший от времени «Гиннесс» -
это автор надолго попал в переплёт,
но сценарий из пламени вынес.
И пока циркулирует вечный покой
в наших снах наравне с алкоголем,
журавли проплывают бегущей строкой
над горячим от вереска полем.

Мне хотелось запомнить, как здесь и сейчас
наших дней безвоздушная проза
равнодушно приносит последний заказ
умирающим от передоза.
На решающий выбор напитков и блюд
мы потратили жизнь, не заметив,
что за весь персонал отдувается тут
полоумный серебряный ветер.

Прошлогодней листвой получив за труды,
промелькнув, как двойная сплошная,
он с шекспировой бурей в стакане воды
нашу кровь никогда не смешает -
только пепел империй смахнёт со стола,
и, на кухне попав под раздачу,
навсегда замолчит, потому что слова
ничего уже больше не значат.

 

В ШЕСТЬ ЧАСОВ ВЕЧЕРА ПОСЛЕ ВОЙНЫ

Барбаре Ярошук

У облаков – приступ морского боя,
шпили костелов волю дают словам,
плыть им всегда к тебе и не знать покоя,
вечно теряя из виду огни реклам.

Я не замечу, выйдя под дождь колючий,
что миновали, двинув на звук и свет,
польские легионы сплошных созвучий
минное поле наших ночных бесед.

Южным вином залиты перископы,
и невозможно вспомнить, в который раз
ставший твоим загаром закат Европы
в зеркале лифта не провожает нас.

Но в зеркалах иных – до сих пор, пожалуй,
ты из окна мне машешь, и как вчера
щеки твои горят мировым пожаром,
а в волосах медовых гудит пчела.

В шесть часов вечера после большого взрыва,
сделав блатную музыку тишиной,
тот, кто всегда по ту сторону объектива,
будет лишь воздухом между тобой и мной.

Ну, а пока – голос его невнятен,
и ничему вообще объяснений нет,
дым над водой уклоняется от объятий,
не приезжает никто на парад планет,

только под белым от яркого солнца флагом,
делая вид, что прошлого не вернуть,
целая жизнь проходит нетвердым шагом,
низкие звезды лета приняв на грудь.

 

* * *

Дрожит заката нервная полоска,
отчалил в небо голубой вагон,
по улице идешь Магнитогорской
на самый мёртвый в мире стадион.
Пустой консервной ёмкостью грохочешь,
ломаешь спички, грезишь наяву,
считаешь звёзды. Вечером и ночью
с баллоном пива у пустых трибун
стоят, отчизне милые до боли,
единого прекрасного жрецы,
горит луна и на футбольном поле
рассыпаны окурки и шприцы.
Ты сам себе и повод, и причина,
но пьёшь сейчас за тех, кто изобрел
страну, где настоящие мужчины
не в шахматы играют, а в футбол.
Мат-перемат со свистом перемешан,
над головами радио поёт,
твоё воображение тебе же
ударом точным мяч передаёт.
Все девушки в Октябрьском районе
твои отныне станут, потому
что ты один на этом стадионе       
в аплодисментах тонешь, как в дыму,
и плачешь, угадав в кругу событий,
лишь проведя ладонью по лицу,
всю эту жизнь в её печальном виде
трамвая, уходящего к кольцу.
В ней будет много славного, дурного,
земной любви, бездарного труда,
друзья займут места у гастронома
и спорт большой оставят навсегда.
И ты, уже ударив по воротам,
увидишь, вытирая пот со лба —
отменят матч из-за плохой погоды
и заслонит фабричная труба
отмытое до солнечного блеска,
родное, как советское кино,
окно с такой знакомой занавеской,
нечаянно разбитое окно.

 

ДИВИЗИЯ РАДОСТИ

Мы были раной сквозной, мы были улыбкой хмурой,
мы приезжали домой ради подруг белокурых,
но встретив тебя, я заметил – вот уж который день
стучит в моем сердце пепел сожженных мной деревень.

Я из последних сил звал тебя – ахтунг, бэби.
Голос твой сладкий плыл в расово чистом небе,
и обреченно, что ли, проваливалась земля
в глубокие, словно штольни, ночи из хрусталя.

Кто знает, в каком вообще салоне была набита
на смуглом твоем плече эта звезда давида,
днем ли, вечером тусклым, утром ли золотым
ты стала немецкой музыкой и превратилась в дым?

Мелодию улови, чтоб в недешевых клубах
взрывная волна любви нас била о стенки, глупых,
чтоб ночью, жонглируя эхом цепей, диктатур, систем,
Dj Stalingrad подъехал – и развезло б совсем.

У городских ворот, где снег до сих пор обоссан,
будет лежать мой взвод в мундирах от хьюгобосса,
будет закат огромен,  холод неповторим,
но море разбавят кровью, и оживет гольфстрим.

Слушая хриплый вой лучших радиостанций,
поговорим с тобой – лишь бы не потеряться
там, где не плачет ветер о перемене мест.
Где никому не светит южный железный крест.

 

* * *

Запутавшийся телефонный шнур,
журнальный столик, адресная книга,
хоть пару слов оставьте, я прошу,
от слякоти рождественских каникул.
Неактуален сигаретный смог
и остановка сердца неуместна,
и остается выйти за порог
ночного бара, выпав из контекста,
летящий снег порывисто обняв,
звонить, едва придумывая повод,
на линию потешного огня,
опасную, как оголенный провод,
и всякий раз, пока идут гудки,
мембрана от волнения не дышит,
вдруг понимать, молчанием каким
деревья припорошены и крыши.
Грустит река. Алеют кирпичи.
Сырая тишина вот-вот накатит.
И Кенигсберг растерянно молчит,
поскольку он отсутствует на карте,
и с этой пустотой наверняка
не справиться асфальту и бетону,
цветущим новостям ГТРК,
заброшенным кварталам однотонным.
Любовь сама диктует эпилог
и тоже испаряется, но только
когда ты отвечаешь на звонок,
на радостях меня сбивает с толка
такое чувство, будто в разговор
прошедшие вмешались дни и ночи,
немецкой речью вымощенный двор,
дождливый город, вся страна. Короче,
огромный мир, в котором так светло,
в который раз, я, право же, не знаю,
снимает трубку, говорит «алло».
И больше никуда не исчезает.

 

НОЧНОЙ ПЕРЕХОД

Не помню ни улицы, ни района,
ни ангелов, молча летящих прочь,
а к горлу сгоревшего микрофона
уже вовсю подступает ночь.
Ко мне (часть публики откололась,
пока солировал крысолов)
доплыл ее чернокожий голос,
не растеряв по дороге слов.
Глухая штора едва шевелится,
на белом свете стоит туман,
поет чуть слышно моя волшебница
чужих, но не очень далеких стран:

«Отсюда до черного небосвода,
с правильной химией в рюкзаке,
всего лишь два ночных перехода
по заблудившейся здесь реке.
Поймаешь волну, и выносит сразу
на берег, безжалостный и крутой,
где прошлое пахнет травой и джазом,
а чувство вины – дождевой водой.
Там будет водка из волчьих ягод
и спирта технического ожог,
и наши тени на камни лягут,
а мы с тобой дальше пойдем, дружок».

С утра, игнорируя боль в затылке,
придется отчалить, пока светло,
прочесть телеграмму твою в бутылке,
речным рукавом протерев стекло,
потом берега по местам расставить,
а эхо взорванного моста
клубами дыма заполнит память,
поскольку память моя пуста.
Она еще вспыхивает, как Nikon,
но если я попрошу – солги,
что мир открыт, словно чья-то книга,
внезапно вышедшая в ОГИ.

От этой ночи, такой короткой,
привкус останется ледяной,
но ясный полдень моторной лодкой
взлетает над огненной тишиной.
И нам с тобой, безусловно, светит
очередной поворот земли,
а за него, как всегда, в ответе
твои коктейли и корабли,
твои одиночество и свобода,
но надо еще пережить суметь
какиx-то два ночных перехода,
переплывая из жизни в смерть.

 

СТИХИ О МАЛЫШЕ И КАРЛСОНЕ

        ...Карлсон харкнул мимо урны и улетел
                                    Данила Давыдов

ради простуженных голосов в ночных магазинах
ради горячих сердец под капотами легковых машин
в центр города в полночь слетаются души красивых
умных и в меру упитанных мужчин

захватывают кафе и бензоколонки
ревнители неглаженого белья
гроза отечественной оборонки
один из них ты а возможно я

они перегаром на звезды дышат
в скверах распугивают ворон
и отъезжает твоя стокгольмская крыша
в охваченный бурьяном микрорайон

ты ждешь пока фонарь под глазом потухнет
просыпаешься мертвый и больше вообще не спишь
и в один прекрасный день читаешь на стене в кухне –
“ты никогда не повзрослеешь Малыш”

жизнь справляется с нами одним ударом
когда осень на горло наступает со всех сторон
и все что горит это луна над баром
похожая на монету в пять шведских крон

и мы пьянеем уже просто понюхав пробку
погибаем с грацией подбитого корабля
но по привычке ищем на брюхе кнопку
если вдруг уйдет из-под ног земля

 

ПАМЯТИ НАТАЛЬИ ГОРБАНЕВСКОЙ

У нас без усилий сгорали мосты,
вагоны сквозь обморок плыли,
не знавшие сна жестяные цветы
всходили из лагерной пыли.

Мы пили из рек, покатившихся вспять,
молчания мертвую воду,
как будто никто не хотел умирать
за нашу и вашу свободу.

Вот сделалась облаком устная речь,
прочитаны книги для взрослых,
а кто мы и в землю какую нам лечь
не скажут ни Прага, ни Вроцлав.

И лишь постояльцы пустых пирамид,
хозяева скважин глубоких
опять раздают оплеухи в кредит,
пируя во взломанном блоге.

За нами, как сказано, не пропадет –
смахнем декорации эти,
и звезды такой совершат оборот,
что вздрогнет посуда в буфете.

Холмы и деревья не ждут перемен,
меняя листву и пароли,
а мир благодарней решеток и стен,
пока он не вышел из роли,

пока у тебя остается один
единственный выход на площадь,
пока переборки живых субмарин
ворованный воздух полощет.

 

* * *

Не пей, красавица, при мне,
а просто протяни мне руку
и, как на приводном ремне,
закрыв глаза, ступай по кругу

разлук, объятий, облаков,
ведь все настолько обратимо,
что с этим справится легко
глоток серебряного дыма.

Ты говоришь, мол, не вернуть,
ни прошлого, ни человека.
Замрет, как в градуснике ртуть,
непрожитая четверть века,

которая навек прошла.
Такая жаркая эпоха
уже остыла, как зола,
и ей от алкоголя плохо.

Ее артерии разят
конкретно проржавевшей кровью.
И вылечить ее нельзя.
Не лечится – и на здоровье.

Но ты-то слышишь все равно,
что грохот зимних улиц смело
летит в открытое окно
в заснеженном халате белом,

звонишь подруге поутру,
хоть вы не виделись со школы,
и плачешь: «Лена, я умру,
умру от одного укола!».

Не плачь и слов не говори,
лишь поведи опухшим ликом,
туда, где снегопад горит
в своем падении великом.

И ты успеешь разглядеть,
ощупывая мир вслепую,
несвоевременную смерть.
Другую жизнь. Совсем другую.

 

РАДИО СВОБОДА

как ты эту станцию ни назови
путаясь в потемках и FM-именах
продолжается виндсерфинг во имя любви
на коротких и длинных радиоволнах

небесный ди-джей голубой плейбой
в  чистом эфире расскажет тебе
что мы уходим под воду и звучит отбой
исполняемый среди ночи на медной трубе

ложись-ка рядом со мной на дно
желтая подлодка с пулей в груди
на мокром асфальте бордовое пятно
что там еще ждет тебя впереди

когда в радиорубку пускали газ
статуя свободы оживала на раз
на платье для коктейлей проливая двойной
венсеремос разбавленный феличитой

а теперь другое дело пусть грянет гром
перекрестившись самолет взлетит
голоса ставит на ноги кубинский ром
словно божий промысел набранный в петит

он закрывает студию гасит свет
пастырь гопников король шпаны
покупает револьвер в пляжном кафе
прячет его в свои драные штаны

и выходя из тени могильных плит
генштабу всего мира вышибает мозги
хотя нет патронов и курок барахлит
и ствол завязан двойным морским

 

ВОСТОК-ЗАПАД

в ее квартире ничего уже не поместится
только запах чужого города который и так не прост
ты вспомнишь наволочку с изображениями полумесяца
в окружении выпавших из обоймы звезд

нам поет колыбельную азия-эвтаназия
на губах высыхает чер-р-р-тово молоко
ржавый корпус европы забрызган арабской вязью
а кому щас легко

атлас вечного мира потерян что твой рассудок
ты пьешь из ее ладоней пока они глубоки
будущее в прошедшем предсказывает рисунок
высоковольтных линий ее руки

подберешь окурок на пустой лестнице
только тишина так и давит на звонок
да еще ее знакомые чеченки-смертницы
иногда к ней заходят на огонек

а те кто в драных шинелях выходили на разогрев
у королей поп-музыки с их блевотой про пять минут –
круглые сутки тусуются в парке забронзовев
и с места они не сойдут

в городе мокром и грустном отражаясь в брусчатке
бродит дым сигаретный бродит дым голубой
русский глобус подпоясанный экватором со взрывчаткой
вертится над головой







_________________________________________

Об авторе: ИГОРЬ БЕЛОВ

Родился в 1975 году в Ленинграде, с 1988 года жил в Калининграде, с 2013 года живет в Варшаве. Стихи публиковались в журналах «Знамя», «Новый мир», «Октябрь», «Дружба народов», «Континент», «Воздух», «Дети Ра», «День и ночь», «Крещатик», «Сибирские огни», «Север», «ШО» и др., переводы из польской, украинской и белорусской поэзии и прозы – в журналах «Иностранная литература», «Арион», «Новый мир», «Дружба народов», «Воздух», «Вестник Европы», «Сибирские огни», «Интерпоэзия», «Новая Польша», «ШО», «TextOnly» и др. Лауреат всероссийской литературной премии «Эврика!» (2006), международного литературного Волошинского конкурса (2011) и поэтического конкурса им. Н.С.Гумилева «Заблудившийся трамвай» (2013), стипендиат Министерства культуры РФ (2003), Шведского института (2007), министра культуры Польши «Gaude Polonia» (2009, 2012) и Польского института книги (2013), участник ряда литературных акций в России и за рубежом. Стихи переводились на английский, немецкий, шведский, финский, польский, эстонский, латышский, литовский, украинский и белорусский языки. Член Союза российских писателей и Русского ПЕН-центра. Автор книг стихов: «Весь этот джаз» (Калининград, 2004), «Mузыка не для толстых» (Калининград, 2008). В его переводе вышла книга польского поэта Мартина Светлицкого «100 стихотворений о водке и сигаретах» (Москва, 2015), а также антология польской поэзии для детей «Бесконечная дорога» (Вроцлав, 2016).




Наверх ↑
Поделиться публикацией:
476
Опубликовано 25 июн 2019

ВХОД НА САЙТ