facebook  ВКонтакте  twitter
Журнал выходит ежемесячно. Основан в 2018 г.   МОИ ЗАКЛАДКИ
№5/май/2019 г.
» » Олеся Николаева. ПРОСТРАНСТВО И ВРЕМЯ

Олеся Николаева. ПРОСТРАНСТВО И ВРЕМЯ





ПРОЩЕНОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ

В России Хронос побеждён,
к пространству пригвождён:
с погодой слит, с рельефом свит
и звездами блазнит.

Здесь Ленин Сталина дерёт
за рыжие усы.
Здесь Сталин Ленина ведёт.
схвативши под уздцы.

И птица Сирин здесь поёт
невиданной красы.
И в недрах – Древний Змей живёт,
и в кузнях – кузнецы.

Башмачкин мокрый снег жуёт,
Тряпичкин жжёт чубук.
И Клячкин открывает рот,
да вырубили звук.

Все рядом: там – приказчик пьян.
Ямщик попал в буран.
Святая Ольга жжёт древлян,
бьёт заяц в барабан.

Бомбист таскает динамит,
язык ломает фрик,
чело Державина томит
напудренный парик.

И стелятся туман и дым,
и Врангель входит в Крым.
Прощается славянка с ним,
а я останусь с ним.

Эпох сливаются слои,
хоть в славе, хоть в крови,
где все чужие – как свои,
пускай и визави.

Глядит зелёная звезда,
Земля пред ней, что взвесь,
и говорит, что навсегда
мы вместе будем здесь!

 


ДИРИЖЁР

Что кричал паровозу его кочегар,
скрылось дымом за первой сосной.
Что пчела нажужжала, вкушая нектар,
растворилось в ложбине лесной.

Свиристель, соловей ли – певучую вязь
всю впитал этот воздух густой.
Да и что нашептали нам духи, виясь,
с недоступной для нас частотой?

Как оглох, тайных звуков и знаков ловец:
для ключей не находит замков, –
ловит лишь колебанье воздушных колец
завихренья ночных ветерков.

С молоточками среднего уха – надсад:
не для тонкого мира они.
Только прю и куют, и куют, и стучат,
кузнецу с наковальней сродни.

А меж тем – за доступною слуху страной,
прямо здесь, возле сердца и плеч, –
все симфонии космоса, хор неземной,
гул подземный,
древесная речь.

И судьбы шелестящее веретено,
голос крови и пульс нитяной,
зов потомков и предков моления…
Но –
Дирижёр к нам повернут спиной.
 

 

ПРОСТРАНСТВО И ВРЕМЯ


1.

Спрашиваешь: – Когда?
                                               – Где-то на той неделе.
(Словно бы чуть поодаль – на пне хромом).
– Где-то в эпоху Грозного…
                                               (Словно у дальней ели).
– Где-то в Смутное время…
                                               (Словно за тем холмом).

Густо заварено днями пространство. Битком набито:
не протолкнуться, не вклиниться, чтоб не задеть – в упор
то пролетарий с булыжником глянет темно, сердито,
то зрачком помавает цепкий тушинский вор.

Плотно заселено эпохами всхолмие. Крепко сжато
медленными веками – впритык и заподлицо
время покрыло землю…
                                               – Где-то веке в десятом…
(То ли в сарай запихнули, то ль в сундук под крыльцо).

Только себя окинешь оком довольным, гордо
голову вскинешь, твёрдо встанешь на землю, ан –
турки уже в Царьграде,
а под Москвою – орды,
моавитяне – в сердце и лупят в свой барабан.

И коль суждено нам встретиться – всего вернее залоги
искать в Книге Жизни, совершить плагиат:
где-нибудь через сто дождей, когда-нибудь на дороге, –
там ещё облако чёрное, как пиратский фрегат.
 

2.

Где-то лет двадцать назад, при царе Горохе, –
это за той горой, которая родила мышь
и на которую махом одним взлетаешь на вдохе, вздохе
и падаешь, как во сне, и летишь, летишь…

То есть попросту – в Тридесятом царстве, под топот конский,
такой хмельной подавали мёд на пиру,
что всех повязали спящими, увели в плен Вавилонский,
и они лишь сейчас очухались на хлёстком чужом ветру.

Глядят, продирая глаза: пески, пёсии мухи,
тарабарские песни, змеи, пронырливые хорьки
и все – одни старики. Одни старики и старухи
с немолодыми детьми. Старухи да старики.


3.

Спрашиваешь: – Когда?
                                               – Где-то в районе лета,
где-то около мая, где-то в седьмом часу…
И вот нас туда несёт, на стыках дрожа, карета,
и конь коренной летит и стелется на весу.

Так странствуем мы – то в Рим эпохи упадка, пены,
то в Ерусалим страстной, спускающийся с горы.
И преображается время в пространство, возводит стены
и вновь собирает камни, раскидывает шатры.

Тут что-то царица Савская высматривает на небе,
загадывает, зрачок вперяет – хоть плачь, хоть вынь:
– Когда же увижу вновь возлюбленного моего?
                                                                                  Но жребий
«Где-нибудь после смерти» – гласит ей. Аминь. Аминь.




ГЕРОЙ

Кажется, этот корабль сам не туда плывёт.
Капитан обманут. Он четвёртые сутки пьёт.
И помощник болен морской болезнью, и всех мутит.
И огромная рыба над мачтой во тьме летит.

Вся команда на нервах, сорвана с якорей:
где-то спутали звёздную карту с картой семи морей,
и теперь, если верить лоцману, дымящему не спеша,
то ли они у чёрной дыры, то ли – у Золотого Ковша.

Ах, они и сами вдруг позабыли, кто там зафрахтовал
этот белый корабль – крутанул со властью штурвал, –
надо бы выяснить, что это за сюжет и кто виноват,
Одиссей ли тут, Иона ль, Колумб, Синдбад?

Что за птицы с женскими лицами, облака и тут же – киты.
Ходят волны большими стаями, разевают рты.
Но язык их – греческий ли, испанский – понятен, и – всё одно:
как бы ни было, а герой спасётся, корабль же уйдёт на дно.

…Юнга всю ночь буянил и бунтовал – теперь он не может встать,
он вопит, как он хочет жить, и тут же валится спать,
и на мешке со смоквами летит себе к небесам,
а там ему говорят: «Так будь же героем сам!»

Он продирает глаза, а ветер ревет ревмя,
он говорит всем: «Братия! Буря из-за меня!
Молния метит мне в темя в заговоре с луной,
и кит меня караулит, и вихрь послан за мной.

Я – спавший на смоквах в трюме, на карте семи морей,
в такие дела замешан, в боренья таких скорбей…
Зовите же капитана! Пусть знает!..» И, чуть хмельной,
уходит в пучину моря со звёздами и луной.




РОЗА И АСКЕЗА

Тугой ошейник из железа.
Шипы кровавые остры.
Всё так, ведь роза и аскеза –
у нас две сводные сестры.

Великопостного наркоза
вкусив, мутнеет голова.
Но роза алая, но роза
в своей реальности трезва.

Когда ж соблазна и надреза
и тли – угроз невпроворот,
одна аскеза, лишь аскеза
издержки на себя берет.

…Так всем дадут: ханже – навозу,
новоначальному – страду,
а постнику подарят розу,
а оглашенному – звезду.




ГРУСТНАЯ ПЕСНЯ

Школьницей, девицей, птицей нездешнею,
как ты сияла улыбкой безгрешною! –
Так и осталась в том давнем году –
белою лилией в чёрном саду.

Что же потом с тобой сделалось? – ржавая
музыка эта, ухмылка лукавая…
Так и порхала у всех на виду
чёрною бабочкой в белом саду.

Ты ли сама или время проклятое?
Тучная, траченная и помятая
встала и загородила звезду
ягодой волчьею в чёрном саду…

Так увядает и никнет несчастная
грешная плоть, небесам не причастная,
чая очнуться и грезя в бреду
белою лилией в белом саду.

Так – неопознанную, безымянную
похоронили с рогожею рваною,
перекрестили тайком на ходу…
Что-то да вырастет снова в саду.




МЫТАРЬ И ФАРИСЕЙ

Что это за тревожная в небе луна?
Знать, опять цунами, опять война?
Опять недород? Пожары? На трупе труп?
Потому что наш мытарь горд, а фарисей скуп.

Даже зверь не роет норы, птица гнезда не вьёт –
больше мытарь в грудь сокрушенно себя не бьёт.
Саранча пожрёт на корню, что ни жни, ни сей –
десятину припрятал в подполе фарисей.
Знать, опять мятежи? Разбои? Помойный суп?
Потому что наш мытарь горд, а фарисей скуп.

Даже лисы в бешенстве – забегают в жилье –
мытарь только и говорит: «я, я, я!» и «моё, моё!»
Бабы сходят с ума, выбрасывают детей в люк да под лёд.
Хвалится фарисей, а десятину не отдает.
Знать, опять к нам явится пьяная девочка, глаза: луп-луп.
Потому что наш мытарь горд, а фарисей скуп.

– Девочка, девочка, почему ты пьяна, почему нема?
Почему всё у нас всегда – «нема да нема»?
Почему концы с концами не сходятся? Зуб не попадает на зуб?
Почему мытарь наш горд? Зачем фарисей наш скуп?
Но девочка, оборачиваясь на крик,
показывает язык.

 


ЗИМА

Только сиди да слушай,
и тебе принесут,
что про Игольные Уши
думает сам верблюд,
где предрассветный кочет
криком делает знак,
что сам себе бормочет
в тёмном углу Бедняк.

Тянет корявые руки
в масляной тьме густой
к словоохотливой щуке,
к яблоньке золотой,
к сказочному копытцу
лучшей из антилоп.
Пусть же ему приснится
клад и хрустальный гроб.
Замок и холм покатый.
Лестница, ночь, зима…

И как по ней Богатый
тихо
сходит
с ума.

 


* * *

Она стоит передо мной, двоясь…
У девочки, смешной и крутолобой,
у ласточки – скажи, какая связь
вот с этою напыщенной особой?  

Что общего меж ними – хоть анфас,
хоть в профиль – несличимы эти лица:
в каком из этих злых брезгливый глаз
скрывается, таясь, отроковица?..

И вот умрут они (умрёт она), дымком
затянет прошлое, и крышка гроба треснет,
взойдёт лопух… Так в образе каком,
в каком из образов, скажи, она воскреснет?




* * *

Подтверди, что так бывает:
входит гость со злым лицом,
Колченогий ковыляет
бес вослед за чернецом.
Платье  госпожой одето,
ухарем сидит пальто, –
Это ж оборотни! Это –
не улыбка, а Ничто!
И когда луна взрезает
туч мучительных слои,
то герой уже не знает,
где чужие, где свои.

Но чем больше бури, гнева
будит он, чем жарче страсть,
чем огульней – справа, слева,
всюду – ужас и напасть,
тем ему потом блаженней
у камина, глядя вспять,
сквозь горящие поленья
эти страхи вспоминать.







_________________________________________

Об авторе: ОЛЕСЯ НИКОЛАЕВА

Поэт, прозаик, эссеист. Автор 6 книг стихов, нескольких книг прозы,  статей и эссе по православной этике и эстетике. Профессор Литинститута с 1989 г. Лауреат премий Бориса Пастернака (2002), «Anthologia» (2004), «Поэт» (2006) и др. Живет в Переделкине.




Наверх ↑
Поделиться публикацией:
121
Опубликовано 01 июн 2019

ВХОД НА САЙТ