facebook  ВКонтакте  twitter
Журнал выходит ежемесячно. Основан в 2018 г.   МОИ ЗАКЛАДКИ
№6/июнь/2019 г.
» » Дмитрий Коломенский. БУНТ ПРОТИВ МЕНДЕЛЯ

Дмитрий Коломенский. БУНТ ПРОТИВ МЕНДЕЛЯ


(рассказ)

Я уже лет десять не открываю, когда звонят в дверь; особенно когда так звонят – коротко и нерешительно. Друзья и знакомые предварительно списываются или связываются мобильным образом. Заливаемые соседи снизу трезвонят бесконечно, истерично и оглушительно, сопровождая звонок ударами в дверь и воплями, – сразу ясно, что у людей какое-то важное и совершенно неотложное дело. А вот так, коротко и осторожно, звонят те, для кого встреча с тобой – неприятная или же профессиональная необходимость. В моем детстве так звонил сосед-алкоголик, когда ему не хватало «того или этого». Сосед был глубоко порядочным человеком и жутко стеснялся. Папа выносил ему «того» или наливал «этого». «То» сосед неизменно возвращал, однако и тогда его звонок был короток и неуверен: сосед стыдился воспоминаний. Сейчас так звонят рекламные агенты – они экономят время.

Поэтому, когда в дверь осторожно звякнули, я дернулся от неожиданности, испытал чувство глубокого неудовлетворения по поводу мнимости и зыбкости границ внутреннего комфорта и открывать не стал. За дверью постояли, пораздумывали и снова испуганно мяукнули зуммером. Меня возмущает подобное упорство – может, потому, что я начинаю задумываться: не открыть ли?
– Никого. Нет. Дома, – я произнес это так спокойно и отчетливо, что сам себе немного поверил. В душе поднялась волна праведного упрямства, теперь я готов к обороне – пусть себе звонят. Однако в эту секунду проснулся мобильник:

– Ты дома? – спросил мобильник голосом Леши.
– Дома.
– Это я только что звонил…
– Что ж, своевременное предуведомление, – и пошел открывать.

Мой друг Леша нерешительно громоздился за дверью, как большущий черный шкаф, который по ошибке принесли не в ту квартиру. Я приглашающе отстранился, и шкаф тяжело пропихнулся в освободившийся проем. Давно замечено, что крупным, атлетичным людям труднее скрыть беспокойство, чем нам, астеникам: от них ожидаешь уверенности, основательности, веских суждений. Страх гуляет по ним крупными волнами, от нервной дрожи ходит под ногами пол. Мой друг Леша был очень взволнован.

– Ты один? – Леша перешел на шепот.

В другое время я обхохмил бы и его, и этот неказистый, глупый вопрос. Но сейчас, приняв во внимание явную необычность ситуации, смолчал и кивнул. Леша двинулся в комнату. В комнате он не присел, а остался торчать и раскачивать от волнения пол, поглядывая по углам, будто там, в углах, искал для себя какой-то поддержки. Но никакой поддержки не обнаружил – что неудивительно: я ее там тоже никогда не находил. Леша поводил головой из стороны в сторону и, наконец, приступил:

– Меня достал Макаров, – вывалил он.

Макаров был Лешин начальник – маленькое злобное существо, кретин, живущий какими-то совершенно безошибочными садистскими инстинктами: неожиданно входил, когда говорили о нем; ловил сотрудника в коридоре для беседы, когда сотрудник, превозмогая спазмы, несся в туалет; нагружал дополнительной работой, когда человек находился на грани нервного истощения. Говорил всегда раздраженно и бессмысленно, после таких бесед хотелось в душ. Верховное начальство на фоне Макарова казалось святым и за это очень его ценило. Леша терпел от Макарова больше других: мозгляк Макаров будто мстил ему за дородность и представительную внешность, за когдатошний разряд по классической борьбе, за тонкость натуры.

– Слушай, ты никогда не думал его убить? – не выдержал и все-таки схохмил я.
– Дурак! – вскинулся Леша. И потому, с какой готовностью вскинулся, я понял, что он себе этот вопрос уже задавал. И, похоже, всерьез.
– Он, кажется, начинает подозревать, что я еврей, – Леша вновь оборотился в угол, но ему оттуда опять не помогли. Лешин дедушка носил фамилию Берман, от него внуку достались черные глаза, вороная масть и переводная фамилия Медведев. – Если Макаров решит, что я еврей, – мне капец.
– Так ты не признавайся.
– А ему и не надо, чтобы я признавался! – снова вскинулся Леша. – Ему вообще ничего не надо, чтобы решить. Понимаешь, он смотрит на меня, как василиск, а я-то все знаю про дедушку! И у меня нет под ногами твердой почвы, чтобы спокойно и уверенно взглянуть ему в ответ, – пол от Лешиного волнения, как бы подтверждая его слова, заходил сильнее. – Поэтому… – Леша на мгновение запнулся, но взял себя в руки и твердо закончил фразу. – Поэтому я должен стать русским. В смысле – чисто русским.

И тут я почувствовал: что-то здесь не то; какой-то подвох таился и в самом этом визите, и в разговоре; какое-то скрытое обстоятельство готовилось выпрыгнуть на авансцену и развернуть сюжет в совершенно непредвиденное русло. И, не понимая, откуда исходит угроза, спросил – скорее чтобы выгадать время:

– И что по этому поводу думает дедушка?
– Дедушка ничего не думает, – отозвался Леша. – Дедушка давно умер. Сделал свое дело – и умер. И я пришел к тебе…

Скрытое обстоятельство, размахивая многочисленными лапами, с криком «о-го-го!» выпрыгнуло из казавшегося пустым угла и мгновенно развернуло сюжет в совершенно непредвиденное русло.

– Я все продумал, – Леша, похоже, действительно все продумал и заговорил размеренно и убедительно. – Я русский человек, но дедушка у меня еврей. Ты еврей, но бабушка у тебя русская. Так?

Все было так. Бабушка, мамина мама Марья Карповна Никитина, уже разрушила мои отношения с несколькими хорошими еврейскими девочками.

– Знаешь, – практически одними и теми же словами, словно по единой методичке, говорили хорошие еврейские девочки, – ты очень хороший, но…

Мальчики, знайте, если за словами «ты очень хороший» следует продолжение, то это продолжение непременно будет начинаться с «но». И тогда дело ваше дрянь, потому что это короткое «но» чугунной гирей перевесит воздушную конструкцию предыдущей фразы. Так что, услышав «ты очень хороший», не разнюнивайтесь в довольной улыбке, а ловите интонационное завершение; и если его нет – мужайтесь, сожмите волю в кулак и спокойно, с достоинством выслушайте приговор. Обжалованию он все равно не подлежит, даже не пытайтесь.

– …Ты очень хороший, но домашние нас не поймут, – иногда мне кажется, что хорошие еврейские девочки произносили это хором; особенно блистательный финал. – Не переживай: у тебя все будет хорошо!

Я целовал им руки, и мы заговаривали о политике или, там, о литературе. Дорогие еврейские девочки, вы прекрасны и я по-прежнему вас люблю! Вы искренне грустили обо мне и, в конце концов, не обманули: у меня действительно все хорошо – и, поверьте, я никогда не злился на вас. Но мне до сих пор немного обидно оттого, что целиком и полностью, без какого-либо изъятия, мое еврейство признавали только антисемиты. Согласитесь, есть в этом что-то глубоко неправильное.

– Так вот, – продолжал Леша, обстоятельно разжевывая все, как маленькому, – мы поменяемся: я отдам тебе свою еврейскую четверть – и ты станешь евреем, а ты отдашь мне свою русскую четверть – и я стану русским. Чисто русским! И тогда справедливость восторжествует.
Надо сказать, что я не туп, не заскорузл, довольно приспособляем и могу относительно быстро реагировать на нестандартные ситуации. Поэтому я не заорал «псих ненормальный!» или что-то в этом духе, не пообещал вызвать «скорую» – тем более что в наше социально ориентированное время «скорая» по такому пустяковому поводу и не приедет. Нет, я решил размотать этот клубок до последней сюжетной ниточки и осторожно спросил:

– А как ты себе технически это представляешь?

Сам я почему-то представил колбочки и реторты, наполненные кровью, которую в каждом конкретном случае необходимо было разделить на русскую и еврейскую, и Лешу – в белом халате, с пипеткой в могучей руке. Картинка выглядела неубедительно.

– Все просто: мы договариваемся об обмене – и дело сделано! – страх давно уже сполз с Лешиных плеч и стек в паркетные щели, пол ходил ходуном от Лешиного восторга. – Не требуется никаких операций, никакого переливания крови! Дело во внутренней уверенности: мы теперь точно будем знать, кто русский, а кто еврей. И я с легкостью выдержу взгляд Макарова, а ты – каких-нибудь своих раввинов!
Я представил себе еврейских девушек – с намеренно бутафорскими накладными бородами, в шляпах, в меховых шапках. Выглядело это забавно и предельно мило. «А что? – подумалось, – чем я рискую? Вообще ничем! Леша прав: все наконец-то встанет на свои места, ведь я действительно еврей – это вам любой нацист подтвердит! – так что минусов незаметно, а плюсы налицо». И, подумав так, я еще хлебнул кваску и сказал: «Согласный!»

– Хорошо, – сказал я. – Приступим.

Тут выяснилось, что Леша все-таки не до конца все продумал: он превосходно подвел теоретическую базу, разработал принцип, но абсолютно не представляет себе процедуру. Поэтому некоторое время мы молча стояли друг напротив друга, не понимая, как совершить обмен. Волнение выпростало из паркетных щелей длинные нитевидные щупальца и принялось опутывать Лешины колени. Леша задрожал: почти удавшийся план был под угрозой срыва из-за какого-то пустяка.

– Потому что в кузнице не было гвоздя, – усмехнулся я. – Да?
– Какой гвоздь? – пролепетал Леша. Лицо его деревенело почти видимым образом. Я же, напротив, был спокоен, ум не то что прояснился – он просто не мешал сюжету осуществляться естественным путем.
– Дай руку, – теперь я говорил размеренно и медленно. Леша ткнул в мою сторону широкую, как лопата, ладонь. На лопате проступила испарина – вероятно, от свежей, влажной земли.
– Леша, – я потряс и без того трясущуюся ладонь, пытаясь поймать противофазу, – я отдаю тебе свою русскую четверть – на веки вечные и на безвозмездной основе. Бери и владей!
– Спасибо… – выдавил Леша и принялся ответно трясти мою руку. Подергал ладонью и попытался ее забрать.
– Это не все, – я посмотрел на него укоризненно. Леша снова задрожал и расширил глаза:
– Как не все?
– А так. Отдай то, что мне по нашему с тобой соглашению причитается.
– А, точно! – Лешу вновь отпустило. – Я отдаю тебе свою еврейскую четверть. Бери и владей.

Мы еще раз пожали друг другу руки.

– У тебя есть выпить? – Леша тяжело дышал и медленно приходил в себя.
– Не слишком ли ты торопишься? – хмыкнул я и отправился на кухню за водкой.

Когда я вернулся, Леша стоял перед зеркалом и напряженно вглядывался в собственное отражение. Напряжение сковало спину. О водке он не вспоминал.

– Слушай, я сейчас смотрю на себя глазами Макарова, – глухо прозвучало из-за Лешиной спины, – и не нахожу результат нашего обмена вполне удовлетворительным. Скажи: твоя нееврейская четверть точно русская? Не пробегал ли там, например, хохол?

Не хочет пить – ну и дурак! Я налил себе полстопки и опрокинул внутрь своей теперь уже стопроцентно еврейской души. Душа благодарно откликнулась теплой волной.

– Моя бывшая нееврейская четверть, Леша, совершенно и беспримесно русская, – мне иногда говорят, что из меня вышел бы отличный психолог или иной утешитель в горе. – Я тебе больше того скажу: моя бывшая четверть почище иных русских четвертей – она старообрядческая!

Лешу не отпустило, голос у него стал раздраженный:

– Вот почему у тебя все не как у людей? Даже русская четверть не как у всех, а с каким-то подвывертом?
– Да что тебя беспокоит?
– Смотри, – Леша и его отражение одновременно кивнули друг на друга, – разве это чисто русское лицо?
– Леша, – теплая волна моей еврейской души готова была обнять весь мир и протянуть руку помощи каждому. Я подошел к зеркалу и подмигнул Лешиному отражению, – послушай меня, неглупого старого еврея. Я расскажу тебе всю правду о русском националисте и распахну перед тобой все нехитрые тайники его сокровенной сущности. Готов ли ты?

Лешино отражение молчало и только косо поглядывало на меня откуда-то чуть сверху. Я истолковал это как готовность и продолжил:

– Да будет тебе известно, мой новообращенный друг Леша, что настоящий русский националист делит все лица на определенно инородческие и подозрительные. Грубой ошибкой было бы считать, что всякие там васнецовские витязи или нестеровские отроки Варфоломеи, все эти рязанские мифологические типы рассматриваются русским националистом в качестве образцового славянского лица. Нет и еще раз нет! Русский националист – если он, конечно, настоящий русский националист – все время ждет от жизни какого-то подвоха, какой-то жидовской подлости. Скажи ему, что отрок Варфоломей еврей по бабушке – и он найдет тому множество подтверждений. Поэтому в реальности истинно русских лиц для него не существует. Так что не пытайся сойти физиономией за чистого славянина, Леша, не алкай недосягаемого идеала – это настораживает русского националиста. Твоя задача много скромнее: ты должен зацепиться за категорию подозрительных лиц. Будь осторожен: русский националист с легкостью и по малейшему поводу переводит подозрительное лицо в определенно инородческое, а вот обратно, из определенно инородческого в подозрительные, не переводит никогда. Слышишь? Никогда!

Леша рассеянно слушал меня и привыкал к своему новому подозрительному лицу: орлиные брови взмахивали крыльями, ноздри прямого античного носа пытались обнаружить идеальную форму, черный глаз буравил зеркало. Но не было в этих движениях ни покоя, ни естественной национальной уверенности.

– Слушай, – Леша звучал уже мягче – не ворчливо, а скорее сосредоточенно и конструктивно, – а как объяснить русскому националисту эту мою брюнетистость? Может, мне покраситься?

И то: Лешин дедушка Берман отсыпал внуку щедрую порцию генов. Не всякий настоящий еврей в наше непростое время столь вызывающе черняв.

– Никаких «покраситься»! Ты же будешь знать, что ты перекрашенный брюнет. И на чем, спрашивается, будет зиждиться твоя национальная уверенность, тем более гордость? Этак, извини, проще было не меняться со мной четвертями.
– Как же быть?
– Легко! Во-первых, секи момент, когда русский националист готовится перевести тебя из категории подозрительных лиц в категорию инородческих. Это никогда не происходит под влиянием умозаключений и фактов – нет! Здесь работает глубинный иррациональный механизм. И как только русский националист непроизвольно бычится, замолкает и принимается сопеть – а сопят они в подобных случаях всегда, кто громче, кто тише – это вернейший признак! – стало быть, дело плохо. И тут требуется решительный ход.
– Какой? – Леша теперь смотрел не в зеркало, а на меня, и впитывал как губка.
– Тут наступает «во-вторых», – я поднял вверх указательный палец, чтобы зафиксировать в Лешиной памяти последующую фразу. – Ты такой как бы между прочим говоришь: а моя прабабка была черкешенка! И всё – вся твоя чернота мгновенно находит объяснение. Ни один русский патриот не способен устоять против этого аргумента: все они немного читали Лермонтова, и, стало быть, в их сознании автоматически протягивается мостик к некоторому канону. А канон для русского националиста – это всё, каноны ему заменяют реальность. Против канона русский националист не может ничего.
– А почему не сказать, что черкешенка не прабабка, а бабка? Так правдоподобнее, это объяснит мою брюнетистость…
– Дурак! – я с наслаждением вернул ему этого «дурака». – Если у человека бабка черкешенка, то он вмиг становится инородцем. Вмиг! Националист никогда не мыслит дальше, чем на два поколения. Бабка – это реальность. Прабабка – миф. С мифом националисту всегда спокойнее, чем с реальностью. Потому что если русский националист начнет копать свою родословную, то накопает такое, что огорчится. Или, напротив, не накопает ничего – и от этого огорчится еще больше. Они же все, блин, считают себя тайными Рюриковичами. Так что прабабка – это самое то. И потом, если у тебя бабка черкешенка – значит ты ее видел, ты близко с ней общался, она тебя нянькала и наверняка успела научить чему-нибудь инородческому. Нет, Леша, никаких бабок – только прабабка!
– Да, правильно, – Леша старательно затряс черкесской шевелюрой, – прабабка. Или прадед.
– Идиот! – я вышел вперед на очко. – Что ты мелешь? – пришлось для пущей убедительности закатить глаза; я, и правда, не понимаю, как можно в такой степени не просекать природу русского национализма. – Пойми: если у тебя прабабка черкешенка, значит твой истинно русский прадед ее полонил в конце кавказской войны, цивилизовал, привез в Россию, обратил в православие. Наконец, это означает, что он ее трахал – это символ победы, это в высшей степени патриотично! За эту картинку можно простить потомкам инородческую кровь. А вот если у тебя прадед черкес… А вот если у тебя прадед черкес… Это что, выходит… – тут я завернул фразу, которую передать здесь нет никакой возможности, не опасаясь пристального внимания со стороны Роскомнадзора,  – …и этот твой прадед портил наш славянский генофонд? Окстись, безумец! – еще какое-то правильное слово вертелось в подсознании и хотело оттуда вынырнуть. Наконец, вынырнуло. – Да, и еще нишкни!

Леша смотрел на меня во все свои черные черкесские глаза. Я, если честно, и сам не ожидал такого. Порыв красноречия понемногу сходил на нет.

– Слушай, может, еще что расскажешь? – Лешин восторг горел ровным негасимым пламенем.
– Нет, больше и рассказывать нечего, – я окончательно погас. Надо было остаться одному, понять, как жить дальше. Наконец, надо было позвонить одной хорошей еврейской девочке и оттестировать свое обновленное состояние на практике. – Иди домой, Леша.

И мы двинулись в коридор. Впереди, твердо и спокойно ступал Леша – так хозяин уверенно ступает по принадлежащей ему земле, где все опора и помощь. Леша дышал полной грудью, улыбался, прямо держал голову и, показалось мне, стал выше сантиметра на два. Я плелся за ним. Уже за дверью Леша неожиданно развернулся и в упор посмотрел на меня.

– Знаешь, – в его словах зазвучали решительные исповедального оттенка нотки, – я теперь, пожалуй, воцерковлюсь.
– Зачем? – устало пожал плечами я.
– То есть как зачем? – Леша вдруг замолчал, наклонил голову – так, чтобы смотреть на меня несколько исподлобья, и шумно вдохнул воздух.

«Ооо, все понятно…» – сказало что-то внутри меня. То, что снаружи меня, улыбнулось, похлопало Лешу по плечу и примирительно произнесло:
– Ладно, пока. Поздравляю с обновкой!

Кажется, зря я сморозил про обновку. Но и Леша раньше не смолчал бы в ответ – он, вообще, бывал остер на язык; а теперь вот смолчал. Только коротко кивнул и зашагал вниз по лестнице.

В комнате с ногами на диване сидел ангел Васхниил. Я не очень хорошо представляю себе природу ангелов. Понятное дело, что ими руководит некоторая миссия, однако за пределами этой миссии они, вроде как, пользуются какой-то свободой воли, что выражается в жестах, в привычках, в выборе стилистики общения. Со мной посменно работали три ангела – и каждого я безошибочно отличал от остальных. В ожидании меня ангел Васхниил ковырял в носу. У ангелов не бывает насморка, так что жест этот был лишен какой-либо функциональности – скорее всего, Васхниил подсмотрел его где-то и сейчас, в свободное время, решил опробовать.

– Что, стал евреем? – ангел Васхниил вынул палец из носа и неодобрительно глянул на меня.
Я молча кивнул в ответ и тоже сел на диван, предварительно очистив место от ангелова крыла.
– Ну и дурак, – сказал ангел. «Два-два!» – булькнуло что-то внутри меня и довольно рассмеялось.
– Почему? – удивился я. Ангелы, вообще-то, никогда не вмешиваются в национальную политику свободного индивидуума, их занимают более общие вопросы.
– А потому, – между нами, все ангелы – редкие зануды и моралисты. Если бы у них не было той самой частичной свободы воли, в ходе общения с ними можно было бы сдохнуть от тоски. – Ты никогда не думал, почему Господь сотворил тебя именно таким – евреем, но не евреем?
– Думал, конечно.
– И как же ты об этом думал?
– Вот так, – я воздел к потолку руки, завел зрачки под лоб и заговорил намеренно звучно, – Господи, почему же ты… – тут я завернул фразу, которую передать здесь нет никакой возможности, не опасаясь пристального внимания со стороны Роскомнадзора, – …сотворил меня евреем, но не евреем?

У Господа, кстати, в отличие от разнообразных адептов вер, прекрасное чувство юмора, и он никого еще не покарал за шутку, так что я ничем не рисковал. Ангел Васхниил ухмыльнулся, сложил ладошки на груди и коротко бросил: «Аминь». Потом слез с дивана, потянулся в разные стороны одновременно крылами и руками, отчего стал похож то ли на Шиву, то ли на верхнюю половину витрувианского человека, и, расхаживая из угла в угол, начал.

– Ты творческий человек, и Господь наш возлагает на тебя надежды. Но ты слаб: живешь ради удовольствий, зависим от чужого мнения, не умеешь преодолевать обстоятельства. И если ты соотнесешь себя с какой-либо общностью, то ради этого внутреннего комфорта похеришь все, что вложил в тебя Создатель. Вот поэтому ты живешь в России – здесь общности крайне неустойчивы. Но мало того, поэтому ты еврей, живущий в России. И в довершение всего, чтобы ты не смог полностью ассоциировать себя с еврейством, – ты по Галахе не еврей. Чтобы выполнить Господнее предназначение, ты должен торчать, как…
– Я понял, как что, – руки рефлекторно вскинулись, будто защищая меня от последующих слов.
– …Как одинокое дерево в голой степи, – продолжил ангел Васхниил. Да, что касается образного мышления, то оно у ангелов не очень.
– А другие, стало быть, могут выполнить свое гребанное предназначение без этих крайних мер?
– Кое-кто может, кое-кто – нет. Ты не сможешь.

В этот раз ангельская нотация, к счастью, не была длинной. Ангельская нотация не была длинной, однако получилась сильной. За окном ровно серел день, было покойно. Люди, с которыми мне не суждено было слиться, кем бы они ни были, шли по своим людским делам, огромная морская чайка гоняла у помойки голубей.

– И что мне теперь делать?
– Ничего, – спокойно сказал ангел Васхниил.
– Как ничего? – внутри все оборвалось.
– Ну, если хочешь, – тут ангел кивнул в сторону так и не убранной бутылки, – выпей еще водки.
– К черту водку! Что мне теперь с собой делать? Ведь я нарушил Господний план.

Ангел Васхниил смотрел на меня непроницаемо. Что-то тут опять было не то: ангелы, исполнив миссию, сразу покидают место контакта. А в чем состояла миссия Васхниила? Только в том, чтобы сказать мне, какой я кретин? Нет, ангелы такими пустяками не занимаются – для этого вполне достаточно людей. И тут со мной второй раз за день заговорили как с маленьким.

– Скажи, ведь ты не глупый человек, – менторский тон ангела Васхниила зашкаливал, но мне было все равно, – скажи, как Галаха предлагает нам определять, еврей ты или нет?
– По материнской линии, – я, и правда, отвечал как ученик у доски.
– Прекрасно. И чем тебе в этом случае поможет твой новообретенный дедушка Берман?

Пелена спала с моих глаз.

– Вот сволочь!!! – я непроизвольно сделал несколько шагов по направлению к двери, которая минутами ранее захлопнулась за моим другом Лешей. – Какая сволочь! Значит он мне впарил совершенно негодную еврейскую четверть?!
– Именно, – удовлетворенно кивнул ангел Васхниил, открыл окно и стал выбираться наружу.
– Я уверен, – мне трудно было остановиться, – я уверен, что весь этот подлый, изощренный план он выдумал благодаря своей еврейской четверти! Русский человек так со мной обойтись не мог!

Ангел Васхниил только покачал головой в ответ и выбрался на карниз. Вообще, ангелы появляются и исчезают как бы из ниоткуда, но ангел Васхниил любил произвести впечатление. Движение внизу остановилось. Машины спешно причалили к обочинам. Из ближайшего бизнес-центра вывалила шумная толпа и, распределившись по местности, взяла наизготовку мобильные телефоны, чтобы заснять, как чувак с бумажными крыльями разобьется в лепешку, а потом запостить этот эксклюзив в Интернете и разослать близким и друзьям. Ангел расправил крыла. Внизу стихло и приготовилось. Произведя нужное впечатление, ангел Васхниил широко улыбнулся собравшимся и демонстративно растаял в воздухе.







_________________________________________

Об авторе: ДМИТРИЙ КОЛОМЕНСКИЙ

Родился в г. Гатчина в 1972 г. Окончил факультет филологии РГПУ имени А. И. Герцена. В 1995—1998 гг. посещал ЛИТО Нонны Слепаковой, с 1998 – ЛИТО В. А. Лейкина. С 2002 по 2004 занимал должность главного редактора сайта Стихи.ру. Был членом редколлегии журнала «Сетевая поэзия». Член Союза писателей Санкт-Петербурга. Стихи публиковались в сборнике «Тринадцать» (СПб.: Скифия, 2002), журналах «Октябрь», «Сетевая поэзия», «Новый Берег», «Крещатик», «Зинзивер». Автор книг стихов «День города» (СПб.: Скифия, 2003), «Домашняя работа» (СПб.: Соло, 2011), «Вниз по седьмой воде» (СПб.: Соло, 2015), «У самого серого моря» (СПб.: ТМлогистик, 2018).




Наверх ↑
Поделиться публикацией:
122
Опубликовано 25 июн 2019

ВХОД НА САЙТ