facebook  ВКонтакте  twitter
Журнал выходит ежемесячно. Основан в 2018 г.   МОИ ЗАКЛАДКИ
№6/июнь/2019 г.
» » Алексей Винокуров. ВРЕМЯ «Т»

Алексей Винокуров. ВРЕМЯ «Т»


Один день Татьяны Денисовны.


С трудом вытолкнув наружу тяжелую дверь, Таня вывалилась на улицу.

Зимушка-зима, вся в белом, кружевном, ломилась в город, как припозднившийся алкоголик в чужую жилплощадь. Ей мало было загородных просторов, всех этих полей, лесов и рябиновых угодий, послушно леденевших от единого ее дыхания. Зима вела себя, словно клюкальщик старой школы: к его услугам весь двор, а он упрямо лезет в подъезд, бодает нетрезвым чердаком кодовый замок, не одолевает, отступает, разбегается, чтобы сходу... но нет, внезапно слабеет, присаживается под балконом, заводит похабную песнь, сначала тихо, потом все громче, громче, взбодрясь, вскакивает, грядет вдоль стены художественным плясом, ревет, шатается и окончательно падает, чтобы утром нашли его посиневшим, холодным, с последним «ура!» на синих губах.

Да, пожалуй, самым точным во всей этой истории было слово «шатается». Зима, войдя в город, пошатывалась, мертвела, теряла уверенность в себе. Здесь ее, побледневшую, хилую, рубили лопатами под размер тротуаров, гнали метлами с дороги, отшвыривали снегоуборщиками к обочинам, здесь она скользила и больно падала на тысячелетней московской плитке.

Эта плитка, несмотря на уверения, была опасна и с каждой зимой делалась все хуже. Мать Тани, выйдя из дома прямо на нее, поскользнулась, треснулась нестойкими мозгами и вместо пламенного Зюганова, данного нам пленумом ЦК КПРФ, влюбилась в Гайдара. Да в какого еще Гайдара — не в покойного Егора Тимуровича и даже не в дедушку его, Аркадия, тоже покойного, а в отца и сына их Тимура, советского депутата и морского контр-адмирала, пошедшего, в конце концов, тем же путем, что и родственники.

Раньше, бывало, люди тоже терпели от мозговых травм, но иначе, по-другому, был порядок, общественный договор. Если, скажем, били по башке кирпичом, то вынь да положь мне больничный, а если падал на голову цветочный горшок, непременно сам собой учился английский язык. Да, так было раньше, а теперь всей радости — Гайдар вместо Зюганова, люби его, люби. Может, конечно, надо было упасть головою еще раз — и тогда был бы английский или, на худой конец, хотя бы японский. А могло и хуже выйти: если с первого раза Гайдара полюбила, то кого со второго — не исключено, что и Кудрина, Алексей Леонидыча или даже еще кого пострашнее.

Сама же Таня упасть боялась и всегда ходила осторожно. И в этот раз тоже вышла тихонько — фиг вам в руки, дорогие политики, не упаду, сами себя любите забесплатно. На улице ей сделалось холодно, темно и пусто. Злой зимний ветер дул, выдувая с улиц остатки жилого духа, делал из города ледяную пустыню. Здесь, в самом центре, уже почти никто не жил, а куда делись люди, не говорили, да никто и не спрашивал.

Впрочем, некоторых выселенцев Таня знала лично.

Мамину подругу тетю Катю выселили еще в девяностые. Квартира у нее была старая, пятикомнатная, потолки — не доплюнешь. Пришли мордовороты, сказали освобождать место добрым людям с деньгами. Тетя Катя взбрыкнула, но даже морду бить не стали — сняли дверь с петель, унесли: заходи, кто хочешь, бери, что хочешь. Тетя Катя была женщина злая, по вечерам калымила сценаристом в одной кинокомпании, но и ее настигла судьба-индейка: калымь — не калымь, а удочки сматывать придется.

Честно сказать, сценаристом ей не нравилось, но платили хорошо. Мама Тани не понимала, за что ее в сценаристы, у нее ведь по сочинениям всегда твердая двойка была. Тетя Катя объясняла, что не те времена: нынче в фильмах нужен живой разговор, чтобы с матом и народными красотами, а не с жабом на отлете.

Но это была работа для денег, для души тетя Катя всцыкивала пьесы.

— Писать — пафосу много, дворянским сортиром пахнет, всцыкивать — самая килька, по-народному, без понтов, — объясняла она. — Это Лев Толстой писать мог, а нынешние только всцыкивают. Сейчас никто не спросит, чего пишешь, только — чего всцыкиваешь? Я, например, пьесу всцыкиваю, а ты бухгалтерский отчет, вот так общими усилиями и победим светлое будущее.

В пьесах тети Кати главными героями были почему-то холодильники, шкафы, электропечки, принтеры и другая оргтехника, которая разговаривала промеж себя на немецком языке.

— Почему на немецком, дура? — спрашивали Катю знакомые режиссеры, которым она носила свои пьесы.
— Потому что холодильник и остальное у нас немецкого производства, что непонятно? — отвечала та.

И некому было открыть ей глаза, что уже давно не немецкого, что говорить надо по-китайски — вот чье это производство на самом деле.

Сейчас мимо Тани по гулкой от холода мостовой вели детсадовскую колонну — на экскурсию, надо думать, или в Театр юного зрителя, хотя какой там театр с утра пораньше, дай бог до цирка дотерпеть. Пушистые круглые цыплята, сжавшись от холода, послушно семенили следом за крикливой воспиталкой. Последним, без пары, брел ангел в белой дутой куртке и шапочке, из-под которой выбивались рыжие даже в предутреннем сумраке кудри, плелся, шаркал ногами... Внезапно ангел увидел Таню, встал, как вкопанный, глядел, не шевелясь. Глаза у него были синие, как звезды, откуда только таких берут, ну, то есть известно откуда — но зачем? От таких вот самая беда барышням, причем не одной, не двум, а всей женской прослойке, всему сословию, любой из тех, кто в зоне досягаемости будет. Таня против воли тоже притормозила, а синеглазый все разглядывал ее, потом вдруг улыбнулся, ткнул пальцем в ее сторону, потом себе в грудь, потом снова в нее и опять в себя.

«Обнаглел тугосеря!» — обозлилась Таня, показала детенышу средний палец и скоренько побежала к остановке — пока воспитательница не разоралась. Ангел не посмотрел ей вслед, горько поплелся дальше.

Автобус — слава выделенной полосе — пришел быстро. Таня влезла в него и вдруг почувствовала себя нехорошо, да что нехорошо — прямо хреново себя почувствовала. Наверное, грипп, буду теперь, как Петровы, подумала она, хотя Петровых не читала и видела их в гробу. Петровы там или нет, но во всем теле обнаружилась нечеловеческая слабость и неодолимое желание присесть.

Таня огляделась, но все места были заняты людьми, кроме одного, свободного, которое тоже было занято, но какой-то несерьезной старушкой.

— А можете место уступить? — спросила у нее Таня.

Старушка не услышала ее — старость все ж таки не радость. Таня повысила голос, повторила строго:

— Бабушка, уступите место!

Теперь старушка услышала, но, похоже, не поняла.

— Чего? — переспросила. — Кому уступить, чего?
— Мне, — сказала Таня. — Сесть очень хочется. Я в университет еду, а вы старенькая, вам все равно. Уступите место.

Старушка затравленно посмотрела по сторонам — кругом были молодые ласковые глаза пассажиров, все глядели, ждали, что уступит. Она отвернула голову, сделала вид, что не слышит, может быть, инвалид по старости лет, или еще что. Но эти хохмы с отворачиванием башки Таня знала, сама сколько раз так делала.

— Место уступить забыли, бабушка, — сказала она, касаясь старушки рукой.

Ту, наконец, прорвало.

— Какая я тебе бабушка?! — визгливо закричала она, гневный свекольный сок залил дряблые щеки. — Сама ты бабушка, я тебе в матери гожусь!
— Не годитесь, у меня мама есть уже, — отвечала Таня с достоинством.

Но к старушке все-таки пригляделась — и в самом деле, та была не такая уж безумно старая, вряд ли больше пятидесяти. Хотя что теперь считать безумной старостью, кто ответит? Раньше, говорят, женщина в тридцать лет уже шансов не имела, после тридцати ее только муж готов был любить — и то по своей печальной должности. Теперь другое дело, извращенцев много, всех согласны любить, хоть пятнадцать им, хоть пятьдесят, особенно которые из поп-музыки.

— Да уступите вы ей, — ласково сказал мужчина с розовыми щечками, вылитый младенец, только вес сто килограммов выше нуля и борода лопатой. — Уступите, а мы вам уступим, все равно скоро выходим.
— Пошли вы со своим уступанием! — взбеленилась старушка. — Доброхоты, мать вашу, волонтеры гребаные! Сами вот и уступайте, а меня оставьте в покое...
— Какая вы злая, — огорчилась Таня.

Она вспомнила, как недавно кассирша в магазине начала вдруг на всех орать и гнать от себя, говоря, что не нанималась им тут без обеда работать. Много тогда кассирша сказала обидных слов, из которых самым легким было «козлы скребучие». Очередь в тот раз дружно решила, что она злая, противная, нет в ней дружелюбного интерфейса ни на грамм, и пошла в другую кассу, тем более, что ту все равно закрыли.

Эта старушка, видно, тоже была из таких же, из кассиров. В автобусе, конечно, не видать, а как войдет в магазин, как засядет за кассу — всему миру пипец. Или все-таки только конкретному супермаркету? На вопрос этот экзистенциальный ответа не нашлось, мысли у Тани от гриппа путались, склеивались — хорошо еще, что немного их: одна-две на всю голову, больше не надо.

Автобус, наконец, доехал до метро, Таня вышла и, шатаясь где-то внутри себя от противной слабости, спустилась внутрь. Подошла к кассе, чтобы положить деньги на карту, в соседней очереди разгорался скандал. Там бузил тощий рахит в шикарном, по его мнению, и очень широком черном пальто, сразу видно, из деревни приехал, в городах уже в таком лет сто не ходят. Рахит хотел в кассу, но перед ним проскочил какой-то мужик лет сорока, бывалый на вид. Пейзанин в пальто почувствовал себя оплеванным, начал скандалить. Скандалил он по-деревенски нудно, но слова выбирал обидные. Было тут и говно московское, и жопа с ушами, и педрильник в пододеяльнике — в общем, весь колхозный ассортимент.

Таня сначала поразилась рахитической наглости, а потом отметила беспроигрышность его тактики. Чем, в самом деле, рисковал сельский джентльмен? Тем, что его в ответ назовут говном деревенским? Так это, судя по всему, ни для кого не было новостью… А бить не будут: где это видано, чтобы в России били за слова?

Но тут произошло неожиданное. Обруганный мужик, взяв у кассира свою карту, повернулся и со всего маху дал ругателю в ухо. Сначала упало пальто, за ним, чуть замешкавшись, повалился юный любитель обсценной лексики. Таня едва успела отступить, расчищая место для падения.

«Агрессия», — догадалась она.

Ударенный секунду лежал молча, потом закричал протяжно и жалобно, как младенец в люльке и засучил ногами. Однако бывалый уже ушел, так что крики произвели лишь ограниченный эффект: с другого конца вестибюля неторопливо подошел полицейский.

— Что тут у вас? — спросил он.
— Я думала, у него пистолет есть, — сказала Таня, кивая на завывающего селянина.
— Какой пистолет? — оживился полицейский.
— Травматический. Если нет пистолета, зачем обзываться, в глаз же дадут, — разумно отвечала Таня и пошла к эскалатору.

В метро не случилось ровным счетом ничего, если не считать, что все время толкали в спину рюкзаками, ну, так и она тоже была с рюкзаком и тоже толкала, так что при своих остались.

Так или иначе, до университета она доехала благополучно. Ей все еще было нехорошо, но привычные прохладные коридоры чуть охладили закипавший внутри гриппозный жар.

Недалеко от входа знакомая студентка из лахудр собирала подписи за доцента Дымокуна — чтобы его считать преподавателем года. Сбор шел ни шатко, ни валко, студенты от лахудры уворачивались. Таня понимала, почему: все в институте знали, что Дымокун — лахудрин любовник и злились. Кто-то даже говорил, что лахудра ведет себя неприлично, не надо бы ей за своего кисазаю подписи собирать. Вот это было совсем непонятно: за кого же голосовать, как не за своего же кисазаю, за чужого, что ли?

Таня поглядела в айфон: лекция уже начиналась, пора было бежать. Она подскочила к аудитории, заглянула воровато — зал был почти полон. Таня одернула кофточку, откашлялась и вошла внутрь. Студенты занимались своими делами, на препода внимания не обратили, и она прошмыгнула за кафедру. Открыла гаджет, нашла в Википедии нужную страницу, в глазах зарябило от длинных слов. Таня закусила губу. Что, нельзя было написать попроще? Вот как сейчас это читать — язык сломаешь! С другой стороны, если просто написано, за что лектору деньги платить? Тогда любой студент может лекции читать и по любому предмету: открыл Википедию — и читай. Сложность — вот за что деньги платят, чтобы любые слова мог озвучить. А она может, она же кандидат наук! Она и сама любит сложные слова, когда пишет статьи, специально такие подбирает, а иначе кто поймет про тебя самое главное?

Вон, на юге где-то ректор университета не то что лекцию — целую диссертацию себе из Википедии скачал. И ничего, никто звания не лишил. Может даже, он сейчас вообще академик. У нас таких много стало, вакадемиками зовут, потому что ВАК теперь любому дает, был бы человек хороший. Будь ее воля, она бы всех на свете назначила академиками — жалко, что ли, пусть люди порадуются.

Таня размяла губы и начала читать. Несмотря на грипп, сегодня она была в ударе. И лекция получалась тоже хорошая: ясная, не шепелявая, хоть сейчас записывай и в Би-Би-Си отправляй… Хотя нет, в Би-Би-Си не надо, все-таки иногда немножко запиналась. Когда грянет светлое будущее, там вообще читать не придется, останутся только эмодзи и сэлфи. Сделал сэлфи, послал человеку и сразу ясно, какое у тебя настроение, а говорить ничего не надо, и Википедия тоже не нужна.

Лекцию она все-таки дочитала, народ стал вяло расползаться из аудитории. Она поглядывала на проходящих мимо студентов: кто-то шел равнодушно, кто-то улыбался приветливо-глупой улыбкой. Ее научный руководитель профессор Юнкер — фамилия фашистская, но гражданин России — рассказывал, что раньше после лекции студенты вопросы задавали и все такое, жизнь, короче, лектору портили по полной. Хорошо, что теперь такой фигни нет, если чего неясно — погугли. Теперь только чтобы сэлфи сделать, подойдут — и то, если ты крутой блогер.

Наконец, вышли все, только какой-то жгучий брюнет не торопился, топтался недалеко от дверей. Кажется, она видела его в ректорате, зовут неизвестно как. Таня пошла к выходу, но вдруг ей показалось, что брюнет хочет ее по заднице шлепнуть, она даже притормозила немного. Наверное, это был бы харрасмент, но она же не против, почему не шлепнуть, если надо человеку. Но вслух сказать все-таки постеснялась, а он сам не решился. Может, вообще не хотел, просто так стоял.

От этой мысли у нее испортилось настроение, и опять подступил грипп. Она прямо чувствовала, как повышается в теле температура, еще немного — и яичницу можно будет жарить прямо на спине, горячая штучка, вот как это называется. Но яичницу жарить все-таки не стала — некогда, пошла на кафедру.

Там ее уже ждал научный руководитель, этот самый профессор Юнкер. Он был старый и ей его дали насильно, без любви. Ну, не то, чтобы совсем насильно, просто хороших всех разобрали, осталось вот это. Таня хотела Серьезкина, он веселый и не грузит, с таким докторскую можно написать за полдня — и в кафе. Серьезкин трахучий — предупреждали ее подруги с кафедры стилистики. Ну и пусть, легкомысленно думала она, он же не сам по себе такой, а потому что по гендеру положено. Но в итоге достался ей профессор Юнкер, который тоже был по-своему трахучим, но в другом, противоположном смысле.

Сейчас профессор сидел в кабинете в полном одиночестве, смотрел на нее настороженно, как будто чего-то ждал. Таня тоже в ответ глядела, как будто хотела сказать: не дождешься. Очень к месту вспомнилось, что от панической атаки надо прятаться под стол. Но это была хрень, придуманная психиатрами: от паники под столом фиг спрячешься. В любом случае, здешний стол был уже занят профессором, так что оставалось только не паниковать и пялиться на Юнкера, как неродная. На миг ей показалось, что Юнкер это вовсе не Юнкер, а кто-то другой, холодный, чужой, но она отмахнулась от глупой мысли.

Игры в гляделки научный руководитель не выдержал первым — подвели старые нервы.

— Добрый день, — сказал он осторожно.
— Добрый, — отвечала она.

Профессор вдруг поменялся в лице.

— Ах, добрый?! — протянул он как-то хищно. — Так, значит, добрый — и все? Вам что же, милочка, тяжело полностью выговорить приветствие? Вам сложно сказать «добрый день»?! А если я буду говорить вам просто «вечер» вместо «добрый вечер»? Или, может, вы слова экономите? Дорогая моя, должно же быть же какое-то представление о приличиях, о вежливости...

Тут старика перебили — пронзительно зазвонил танин айфон. Сделав рукою знак профессору помолчать, она взяла трубку.

— Да, — сказала, — привет, Ирочка. Да, как договорились, сегодня в шесть вечера. А вы перед этим гляньте введение и самый первый урок, там, где «ни хао», чтобы мы времени зря не тратили. Пока-пока!

Она спрятала айфон и посмотрела на профессора. Вид у того был озадаченный. Помолчав немного, он поинтересовался, что это за нихао такое? Таня объяснила, что это такое китайское здравствуйте.

— Вы знаете китайский?!

Изумлению его не было границ. Впервые она видела своего научного руководителя удивленным. Возмущенным, огорченным, озадаченным — каким угодно было, но не удивленным. А тут вот нате. И из-за чего, из-за узкоглазой премудрости, чепухня какая-то...

— Так вы знаете китайский? — повторил Юнкер громко, словно Таня была глухая бабуся из автобуса.
— Преподаю, — отвечала она со скромной гордостью.

Он только головой покачал: когда же вы успели выучить? Таня призналась, что вообще-то она как раз в процессе. Сейчас вот десятый урок проходит по бамбуковому учебнику, Дин Юнь цзай ма? — и все в таком роде. По скайпу занимается, очень удобно.

— Иными словами, языка вы не знаете, но при этом пытаетесь кого-то ему учить? — на лице профессорском возникло сложное выражение, которое опытный физиономист определил бы как брезгливое. Это было обидно, и она обиделась.
— Почему не знаю?! — огрызнулась Таня. — Я же говорю, десятый урок уже прохожу. А пока то да се, немножко преподаю. Чтобы затраты окупить.

Она думала, что на этом профессор угомонится, но он все продолжал выспрашивать: сколько она берет за занятие, да сколько сама платит. Таню настигло раздражение, но она все-таки объяснила, что цены у нее демократичные — берет восемьсот рублей, платит триста.

— Ей-богу, это замечательно, — возбудился Юнкер. — Сами платите триста, а берете восемьсот...
— Ну, так я же кандидат наук! — она даже голос повысила, чтобы было понятнее.

Но понятнее не стало. Профессор почему-то огорчился, говорил, что это безобразие — не зная предмета самой, учить ему еще кого-то. Она отвечала, что сейчас все так делают, не преподавать же бесплатно. Но он продолжал нудить и взывать к ее — очевидно, отсутствующей — совести.

Ей сделалось скучно. Тоска, тоска смертная, и даже в задницу его не пошлешь — ведь научный руководитель, нагадить может. Уже не слушая, что там бубнит профессор, она вытащила айфон, уткнулась в статью, которую писала для одного гуманоидного журнала и стала ее читать, надеясь, что Юнкер сам собой утихнет. И он, точно, утих, и даже спросил озадаченно, чем это она так занята?

— Я статью пишу, — отвечала Таня. — Научную.

Но волшебное слово не подействовало, профессор только брови поднял. Ах, она пишет статью? И как раз в тот момент, когда он с ней разговаривает? А что такого, удивилась она, он ей не мешает… Тут Юнкер некоторое время молчал, а потом заявил, что если это шутка, то совершенно несмешная.

Таня посмотрела на него изумленно, искренне не могла понять, что надо старому хрычу, чего он докопался? Или думает, если он профессор, так он уже и не харви вайнштейн никакой?! Что ему и харрасмента не предъявить, особенно при закрытых дверях?

— Позвольте-ка…

Он быстро, не по-стариковски ловко изъял айфон у нее из рук, стал вглядываться, морщить нос, жевать губами.

— Не читайте, это наброски! — она пыталась вызволить айфон, но Юнкер не дал: вцепился, держал крепче черта, ревматические пальцы превратились в крючки.
— Ну-ка, ну-ка, что тут у нас? — бормотал он, щурясь. — Ага-ага, вижу… Декларация транспарентной телесности... ну, куда же без этого… флуктуация хэппенингов… вторично несколько, не находите?
— Отдайте! — от обиды на глаза у нее навернулись слезы.
— Секундочку, секундочку... — он пролистнул пальцем. — Вот этот пассаж, ей-богу, замечателен, вы просто превзошли самое себя. «Предификация творческого инстолмента в кросскультурную синтагму не только самим создателем текста, но и его интерпретаторами ведет к избыванию оппозиций. Вагитус прагматики резонирует тут с индивидуальной травмой, а натиформы симультанно влекут и отвращают носителей тестикулярного начала и мизогинируют их до последней прямоты. Вообще же негативный подход к современной поэзии объясняется сноллигостерностью традиционных ислледователей. По сути, их аргументация — лишь колливублы статуарности, но это превращает рецензируемого поэта в выходца отовсюду...»

Он читал ее нежный, ее трепетный текст так ужасно, таким мерзким, карикатурным голосом, что она не выдержала и заплакала. Слезы лились у Тани из глаз, на носу повисла теплая капля. Он посмотрел на нее с удивлением.

— Это личное, за что вы так со мной! — горько рыдала она. — Что я такого сделала? Вот что значит быть литературным критиком — все тебя преследуют!

Юнкер моргнул, некоторое время растерянно молчал, не глядя на нее, лишь подергивался уголок рта с недовыбритыми седыми щетинками. Наблюдая за ним краем глаза, Таня усилила рыдания. Лицо профессора страдальчески сморщилось.

— Ну, хорошо, хорошо, — примирительно заговорил он наконец. — Извините, бога ради, я, наверное, в самом деле был слишком суров.

И он протянул ей айфон и даже утешительно погладил по руке. Слезы у нее сразу высохли — он хороший старичок, добрый, нервный только. Он устал, наверное, ему на пенсию пора, на отдых.

— Вам на пенсию пора, — сказала она заботливо, — отдыхать.

Он перевел на нее медленный взгляд и снова моргнул — как-то совсем беззащитно.

— Вот как, на пенсию, — выговорил он. — Мы на пенсию, а вместо нас кто?
— Мы вместо вас, — сказала она, — а то у вас тут альцгеймер скоро будет. Мы новое поколение, и мы — … она напряглась, вспоминая, — мы наследуем землю.

Он отвел взгляд в сторону, думал о чем-то. Сейчас глупость скажет, догадалась она.

— Да, — проговорил он задумчиво, — похоже, вы и впрямь наследуете, и ничего тут не поделаешь. Вы, взрослые люди с сознанием пятилетнего ребенка, с трудом выучили несколько бессмысленных терминов и думаете, что это и есть наука. Конечно, мы, старики, вам не нравимся, мы все требуем чего-то, вместо того чтобы занырнуть в соцсети и — как это у вас там говорится — продуцировать взаимный кайф?
— Мы так не говорим, — обиделась она, но он не слушал.
— Ведь вы ни на что не способны, кроме как нравиться друг другу, — продолжал он. — Да, как всякие дети, вы обладаете обаянием и невиданной приспособляемостью. Но этого мало. Все эти ваши лайки, смайлики, вся эта милая и страшная чепуха не заменит реальной жизни. Ведь вы совершенно не желаете думать. Знаете ли вы, что такое свет разума? Человек жив только благодаря ему. Но вы решили обойтись... У вас уже есть собственные дети, но и это не приводит вас в сознание. Скажите мне, кто будет лечить вас, учить и кормить, кто будет защищать вас, кто будет умирать за вас, когда мы, взрослые люди, уйдем на пенсию — окончательную, бесповоротную?

Она не понимала, что он говорит, но ей вдруг — впервые за многие годы — сделалось тоскливо и страшно. Снова ей помстилось, что это не Юнкер никакой, а что-то совсем другое. Она чувствовала, что надо что-то ответить, что-то очень точное, но не знала что. Таня напряглась, мозг, перегреваясь, шуршал, как компьютер, и наконец выдал беспроигрышный вариант.

— Ну, ладно, — сказала она примирительно. — А сколько время?

Он молча, медленно поднялся со стула и медленно исчез в проеме двери. Она глядела ему вслед, ей казалось, что он уходит в пустоту, чтобы пропасть там навеки и никогда не вернуться…

Однако он не пропал совсем, навсегда. За дверями кафедры его ждал давешний жгучий брюнет, так и не решившийся хлопнуть Таню по заднице, подпирал крепкой спиной стену. Увидев профессора, он выпрямился с видом почтительным и одновременно торжественным.

— Иван Георгиевич, прекрасная новость, — сказал, — вас назначили проректором.
— Да-да, — отвечал Юнкер рассеянно, — это просто ужасно.

Брюнет замер вопросительно: то есть, что конкретно изволите иметь в виду? Глаза его буравили профессорское лицо, взывали, требовали ответа.

— Вся эта молодежь, — вздохнул профессор. — Она такая замечательная, милая, добрая. Но такая невозможно глупая и невежественная. Они все погубят. Они вынесут мир вперед ногами.

Брюнет поднял брови: поменяйте университет, профессор, не мне вас учить.

— Да тут везде одно и то же, — отвечал Юнкер. — Тут не университет, тут планету надо менять.
— Ну, это, простите, не в моих скромных силах, — сказал брюнет с некоторой досадой, как будто тема эта уже обсуждалась не раз.
— Знаю, голубчик, знаю… И все же, все же. Татьяна Денисовна (профессор махнул рукой в сторону кафедры) так и сказала мне, что они наследуют землю. И они наследуют, не сомневайтесь. Ситуация просто безвыходная.

Жгучий брюнет только плечами пожал.

— Да почему же безвыходная, выход всегда есть. И очень, кстати сказать, простой выход.

Профессор посмотрел на него вопросительно.

— Не дать им наследовать, — продолжал жгучий, — уволить к чертовой матери. Причем всех до единого.
— На что же они будут жить? — сказал профессор озабоченно.
— Работать будут. Руками и головой.
— Они не смогут.
— Ничего, научатся. А то ишь, разгулялись кидалты…
— Нет, это уже не кидалты, — задумчиво отвечал профессор, — это что-то совершенно особенное, что-то чудовищное в своей простоте.

Профессор поднял голову, глядел на брюнета прищурясь, подергивался уголок рта с забытой щетинкой.

— Скажите, дорогой мой, неужели вам их не жалко?
— Ни чуточки. Мне жалко мир, который они угробят.
— Но разве мы не должны их спасать?
— Вот и спасем. И их, и весь мир заодно.

Профессор задумался теперь уже надолго, брюнет его не торопил.

— Значит, уволить... — проговорил профессор медленно.
— Уволить, — подхватил брюнет, — причем всех и по самой поганой статье. А начать как раз с нее.

И он кивнул в сторону кафедры, откуда все еще не вышла Таня.

— Ну что ж, голубчик, тогда подготовьте приказ, и вообще как-то так… чтобы все, — и профессор, облегченно вздохнув, направился прочь по коридору.
— Не беспокойтесь, устроим в лучшем виде, — сказал брюнет, провожая его насмешливым взглядом.


***

Когда Таня вышла на улицу, уже стемнело — зимой теперь темнело еще раньше, чем в детстве, куда-то таинственным образом девался целый день. Напротив университета только что открылся магазин детских товаров. Над ним горела, форсфоресцировала голубым бодрая надпись: «ВРЕМЯ «Т». Все для веселых тугосерь!» Секунду Таня пребывала в задумчивости, созерцая загадочную вывеску, и вдруг словно молния осветила сознание, и все стало ясно для нее, как никогда.

Все для нас, подумала она. Грипп и озноб куда-то делись, настроение сделалось приподнятым, эйфория охватила ее. Она побежала через дорогу. В сумочке зазвонил айфон. Не останавливаясь, Таня вытащил его, сказала «да!»

— Как — уволена? Почему?!

Она стояла посреди дороги, как вкопанная, слезы лились у нее по щекам. На нее светила вывеска, на груди отражалась изломанная буква «Т». Вслед Тане со второго этажа института глядел отдаленно знакомый брюнет.

— Как же так? — повторяла Таня. — За что, за что?

Что-то дрогнуло в вывеске, и она погасла. Погасли все фонари на улице. Вокруг стало очень темно… Свет разума, внезапно вспомнила Таня. И свет во тьме светит, и тьма не объемлет его... Она не увидела как, скривясь, смотрел на нее из окна брюнет, и не услышала, как гудит, наезжая, огромный рефрижиратор, невесть откуда взявшийся на этой небольшой, в ОБЩЕМ, УЛИЦЕ. ОБобщемобщем, улицеобщем, улице.







_________________________________________

Об авторе: АЛЕКСЕЙ ВИНОКУРОВ 

Родился в Перми. Прозаик, драматург. Публиковался в журналах «Иностранная литература», «Знамя», «Современная драматургия», «Постскриптум». Автор книг «Люди черного дракона», «Ангел пригляда», «Весь Китай. Загадки и тайны Поднебесной». Лауреат премии журнала «Знамя» и Государственной библиотеки иностранной литературы за роман «Люди Черного дракона». Финалист премии Большая книга-2018 («Люди Черного дракона»). Лауреат ТЭФИ за 1996 год. Финалист конкурса «Российский сюжет» за 2004 год (киносценарий «Четверо»). Лауреат премии «Честь, долг, достоинство» за пьесу «Блюститель». Член союза писателей Москвы.




Наверх ↑
Поделиться публикацией:
305
Опубликовано 01 июн 2019

ВХОД НА САЙТ