facebook  ВКонтакте  twitter
Журнал выходит ежемесячно. Основан в 2018 г.   МОИ ЗАКЛАДКИ
» » Владимир Салимон. СТРЕМЛЕНЬЕ К КРАСОТЕ

Владимир Салимон. СТРЕМЛЕНЬЕ К КРАСОТЕ





* * *

Поэт, большой он, или малый,
не знаю,
вижу красный нос,
скорей пунцовый нежли алый,
из глаз ручьи струятся слез.

Он говорит, что ждет трамвая
на остановке битый час,
но вижу – врет,
прекрасно зная,
что щи и каша есть у нас.

Не позовешь поэта в гости,
а он возьмет, да и помрет,
и на путях трамвайных кости
его однажды вмерзнут в лед.

Как ночью можно спать спокойно
в постели с собственной женой,
когда поэту страшно больно
и одиноко под луной?

Когда он голоден ужасно
и трезв взаправду, как стекло,
что хрустнув, треснуло опасно
и водку с пивом пролило?



* * *

Нужно что-то делать, чтоб не впасть
в полное беспамятство,
к примеру –
майки и трусы на место класть,
не распихивать по шифоньеру,

соблюдать порядок в мелочах:
в письмах близких, в деловых бумагах,
и в своих поступках и речах,
и на власть высокую атаках.

А не то вчера я бушевал,
будто нехристь, клял нещадно Бога,
говоря, что жалок, слаб и мал,
хватанув для храбрости немного.



* * *

Что у нас повыбило народ –
самых лучших, умных и красивых –
с малых лет слыхал на этот счет
очень много слов я справедливых.

Разговоры эти всякий раз
не из чужедальнего подполья,
а на светлом празднике у нас
в доме, среди шумного застолья
слыша,

все никак не мог понять,
разве не умны и не красивы
больше всех мои отец и мать?
Гости не забавны, не смешливы?

Разве звезды на плечах у них
суть не путеводные знаменья,
что сияют ярче всех других
в непроглядных сумерках затменья?

Разве всех на свете не жальчей
маленькие девочки-соседки,
плачущие в комнатке своей,
под замком сидящие,
как в клетке?



* * *

Венере в парке городском
надел на палец я колечко,
как если б захотел тайком
заполучить ее сердечко.

Дикарь, должно быть, не читал
тогда я Мериме новеллы,
и власти темных сил не знал,
ее границы и пределы.

О том, что за полночь придет,
чтоб заключить меня в объятья
однажды мраморный урод,
несчастный, не имел понятья.

Не знал, что девушкой с веслом
задушен у себя в постели
я буду,
ни о чем таком
не помышлял на самом деле.



* * *

За окном Москва чадит, дымится,
словно мыловаренный завод,
где в котле плавильном превратиться
в мыло может всяк честной народ.

Может банным мылом,
туалетным
незаметно стать он для себя,
детским, тем, что и зимой, и летом
моется под душем ребятня.

Может стать клубничным, земляничным,
иль душистым, как зеленый чай,
одиноким дамам симпатичным,

белым, будто хлеба каравай,
желтым, как ромашковое поле,
что я вспоминаю каждый раз,
если речь зайдет о Божьей воле,
розоватым, как в цвету Кавказ.

Может стать он подлинно народным –
черным, чтоб стирать в тазу белье,
но никак не истинно свободным,
славящим Отечество свое.



* * *

В предвосхищенье жизни новой
освобождались закрома
библиотеки поселковой.
Я выбрал «Горе от ума».

До дыр затертый экземплярчик
перелистал,
но не за тем,
чтоб обнаружить детский пальчик
в нем на странице двадцать семь.

Конца нет нашим разговорам,
но я, ей Богу, не о том,
что все мы нынче под надзором,
все, как один, под колпаком.

Был отпечаток ярок, четок,
как если б пальцем ковырял
в носу тот юноша-подросток,
что Грибоедова читал.


                            
* * *

Нет силы воли никакой.
Взгляни, как жадно ловит взглядом
тарелку с супом пес цепной,
посаженный смотреть за садом.

Он запросто готов отдать
за чечевичную похлебку
свой дом родной, отца и мать,
как горький пьяница за водку.

Что делать, так устроен мир.
Увы, мы все несовершенны,
к тому же жизнь давно до дыр
нас износила, джентльмены.

Мы потеряли над собой
власть как-то вдруг, беды не чая,
и над собой, и над страной,
что стала нам с тех пор чужая.



* * *

Дивно были марки хороши.
Звери. Птицы. Бабочки. Цветы.
И хотя мы жили на гроши,
только поднявшись из нищеты,

разве в магазин «Филателист»
на Кузнецкий мост я не ходил?
Может, потому я сердцем чист
остаюсь и совесть не пропил?

Разве не стремленье к красоте
не дает увязнуть с головой
и поныне в мелкой суете,
не дает смешаться мне с толпой?

Может, потому я не похож
на друзей-товарищей своих.
Может, у кого в запасе острый нож,
у меня же только – вольный стих.

У меня в столе среди бумаг
пистолета нет на черный день
в банке жестяной, где был табак,
а потом, бог знает, что за хрень.

У меня от посторонних глаз
спрятан в ящик с марками альбом:
где Мадагаскар и Гондурас,
островок Шри Ланка со слоном.

Слон на марке вовсе не такой,
как на пачке чая:
он трубит,
как оркестр большущий духовой,
свинг лабает, ненавидит бит.



* * *

Звук нарастал – по небу что-то
неслось, иль по земле катилось,
но рядом не было завода,
чтоб там в печах руда варилась,

где бы на фабрике прядильной
с утра до ночи пряжу пряли,
котельной, прачечной, красильной,
цехов, где б день и ночь клепали

нечто,
аналоги любые
превосходящее по силе,
где бы машины боевые,
как будто куличи, святили

архимандрит в высокой шапке
и в облаченье златошвейном,
и попик, что пристав на лапки,
пел с выражением елейным

на толстощекой пухлой ряшке,
на лбу с кровавою полоской,
толи от форменной фуражки,
толь амуниции бесовской.



* * *
                      …Иль перечти «Женитьбу Фигаро»…

Чтоб разогнать дурную кровь,
покончить наконец с одышкой,
возьми капусту и морковь,
лук с чесноком, кастрюлю с крышкой!

Соль не забудь – одну щепоть.
Томатной пасты полстакана.
Взять лучше мозговую кость,
с подбрюшья мякоть без обмана.

А, впрочем, это – все равно.
Но главное – кухарить нужно
с душой, как будто пить вино,
не хмуря брови равнодушно.

Простую пищу подсластить
желательно хрустальной слезкой,
что так и хочется сравнить
с рябинкой тонкой, иль березкой.

Ей в нашей средней полосе
замены нет, она в графине
должна стоять во все красе
всегда стола посередине,

как посреди родной земли
стоять березка, иль рябина,
что б все вокруг узнать могли,
где есть России середина.



* * *

Кого бы в рай хотел ты поместить? –
меня спросили.
Чехова, наверно,
ну, Пушкина, хотя поэта прыть,
быть может, велика порой чрезмерно.

А дальше стал я путаться, нести
какую-то нелепицу, дурноту:
Ну, Гоголя, Господь его прости,
Тургенева, что хоть любил охоту,
зря зверя шутки ради не стрелял,
ну, Бунина, ну вещего Толстого,
ну, Казакова Юрия, что знал
и верил, полагаю, в силу слова.

Кого из современников своих
я вижу прежде прочих в райских кущах?

Бог знает, я люблю всем сердцем их
в родной стране, иль за морем живущих!



* * *

За домами были пустыри,
и, когда однажды днем ненастным
вдруг к нам заявлялись снегири,
снег на время становился красным.

Но, уткнувшись в мутное стекло,
наблюдать подобную картину
далеко не всем в те дни везло,
кто-то видел – айсберга вершину:

тучу сизую, дремучий лес
узкой полосой у горизонта,
линии береговой обрез,
рощиц разношерстные полотна,

потому что стаю снегирей
на волнах-барашках снежной пашни
разглядеть значительно трудней
из окна многоэтажной башни.



* * *

Сложила осень полномочия,
но лес зеленый за окном,
(как будто еду-еду в Сочи я!)
еловый лес стоит кругом.

А между вековыми елями
солдаты храбрые стоят,
темнея серыми шинелями,
вдоль полотна дороги в ряд.

Мы едем-едем в окружении
дремучих девственных лесов,
живем, как будто в оцеплении
советской армии бойцов.



* * *

Хотя на вещи можно шире
смотреть, отбросив всякий страх,
я думал о стране и мире,
облюбовав скамью в кустах.

С недавних пор в аллеях парка
скамейки сняли от беды,
поскольку кончилась запарка –
в младенцах больше нет нужды.

Но эта как-то уцелела
в сплетеньи сучьев и ветвей.
Состарившись, томясь без дела,
я полюбил сидеть на ней.

Здесь, как отшельник встречи с Богом
я ждал, от мира удаляясь,
здесь размышлял я о высоком,
в тиши скрываясь и таясь.

Как вдруг из зарослей сирени
чудесный выскочил зверек,
за ним другой,
подобно тени,
скользнул,
и оба наутек

пустились по дорожке узкой,
толкаясь, споря, 
на меня
не глядя,
как борьбе французской
обученная ребятня.

Мне показалось –
с мертвой точки
им время сдвинуть удалось
и тотчас, словно по цепочке,
во все концы передалось:

от тонкой сухонькой травинки
деревьям, птицам,
облакам,
что б прежде времени поминки
не заказали где-то там.







_________________________________________

Об авторе: ВЛАДИМИР САЛИМОН

Родился в Москве. Автор многих поэтических книг. Лауреат Новой Пушкинской премии (2012). Основатель и главный редактор журнала «Золотой век» (1991–2001). Стихи публиковались в журналах «Континент», «Грани», «Октябрь», «Новый мир», «Интерпоэзия», «Арион» и др. Член Союза писателей Москвы, Русского ПЕН-центра .




Наверх ↑
Поделиться публикацией:
707
Опубликовано 26 фев 2019

ВХОД НА САЙТ