facebook  ВКонтакте  twitter
Журнал выходит ежемесячно. Основан в 2018 г.   МОИ ЗАКЛАДКИ
» » Александр Моцар. СМОКИНГ

Александр Моцар. СМОКИНГ


(рассказы)


Лёня

Зима 2004-го года. У меня над головой бушует очередной скандал с отчётливым матом и крушением мебели. Это моя соседка Светлана спорит со своим новым мужем Леонидом. Пара встретилась недавно, и, неожиданно скоро расписалась. Свадьба закончилась редким скандалом. Я присутствовал при этом. Лёня тогда впервые проделал следующий трюк — в пылу ненормативных переговоров с супругой он снял с себя брюки, рубашку, носки, затем спустил трусы, после чего бросил этим предметом носимой одежды в ошарашенную Свету. Тут же он вышел прочь, громко хлопнув дверью.

Этим экстравагантным жестом Лёня, конечно, хотел показать свою как материальную, так и прочую независимость от жены. Дело в том, что Света была хозяйкой небольшого магазинчика, торговавшего водкой, закуской, презервативами и детскими тогдашними деликатесами. Лёня же был свободный художник, собиратель бутылок и идейный философ, пропагандирующий социальную справедливость и неограниченную свободу личности. Света не полностью и неискренне разделяла взгляды радикального мужа, и поэтому обсценную лексику на повышенных тонах мне приходилось выслушивать нередко.

Крики внезапно прервались. Я услыхал грозный хлопок дверью. Подойдя к окну, я всмотрелся в ранние зимние сумерки. Так и есть — из парадного вышел Лёня. Он был совершенно голый. Не обращая внимания на улицу, он раздражёно перешёл дорогу и направился к домам частного сектора. Я знал, что он идёт к куму залечивать самогонкой и разговорами раны очередной ссоры с супругой.

Почему они не развелись? Очевидно, любили друг друга. Да, любили. Этот свет был виден в минуты их примирения. За этим светом Лёня всегда возвращался к жене. Та его ждала.

На улице был небольшой мороз. Я поднял воротник куртки и отправился по своим делам. Внезапно передо мной появился Лёня. Он был совершенно голый. В руке у него была газета, свёрнутая в трубочку которой он даже не пытался прикрыться. В тусклом свете луны его кожа казалась жёлтым, трясущимся студнем, пережившим свой срок годности. Лёня с тоской посмотрел на меня и объяснился:

— Кума нет дома. 
— Лёня, вы с ума сошли. Не по погоде… Ступайте домой. — Пробормотал я. 
— Нет. — Жёстко ответил Леонид и тревожно глянул сначала на меня, потом на горящие ожиданием окна своей квартиры. 

Я огляделся по сторонам. Никого. Снег, смешанный с грязью и голый человек передо мной. Я повёл Лёню к себе, с ужасом понимая, что подобные визиты голого философа могут стать регулярными.

Освоившись в тепле, Леонид, нисколько не стесняясь, положил на табуретку газету с портретом Джигурды и сел на неё, деликатно заложив ногу за ногу, чтобы не было видно всего его тела. Я сразу предложил ему одежду, но гость, к моему ужасу, отказался от носимого туалета продолжая навязывать мне мысли о свободном человеке, которые он внушал мне еще в парадном:

— Подумать только, — запальчиво рассуждал он, — человек не рождается свободным. Всё детство — дисциплина. Вся жизнь — мораль. 
— Лёня, оденьте хотя бы трусы. Я вас прошу. — Сказал я, а про себя подумал: «Хороша твоя свобода. С голой задницей по улицам щеголять. Скотина. Навязался на мою голову». 
— Всю жизнь просидеть в магазине – это ли не есть смерть вторая?! — Перешёл на взволнованный фальцет Леонид. 
— Если Вы сейчас же не оденетесь, я вас не стану слушать. — Парировал я. 

Немного подумав, Лёня согласился принять одежду. Я выдал ему свои плавки и банный халат. В таком виде мой гость стал расхаживать по комнате, развивая свои или почёрпнутые на стороне не очень свежие мысли. Я его почти не слушал, так как сам был погружён в размышления, как бы скорее избавиться от этого психа. Но ничего мне в голову не приходило. Выгнать в таком состоянии человека на улицу было невозможно.

Лёня нравоучительно цитировал богословские тексты, подтверждающие его выводы. Он не скрывал, и даже смаковал своё интеллектуальное превосходство передо мной. Я покорно его слушал. Убедившись в моём умственном ничтожестве, Леонид продолжил ссылаться на Святое Писание. Мне надоела эта паутина. 

— Всё не так, — пробурчал я, — Тот учил свободе. Задача, правда? — грустно спросил я у моего незваного гостя. – Вы же пытаетесь навязать, осчастливить людей своими выводами, а это все одно, что вручить дарвиновской мартышке гранату без чеки.

Лёня вздрогнул. Леня, прищурившись, посмотрел на меня и в упор увидел врага. Лёня манерно снял халат и непрофессиональным театральным жестом бросил его себе под ноги. Лёня быстро, рывком спустил трусы, и страдальчески улыбнувшись, брезгливо швырнул их мне в лицо. Хлопнула входная дверь.

При встречах мы продолжали с ним по-соседски здороваться. Грустно и ни к чему вспоминать о предсказуемой дальнейшей судьбе Леонида.

Зачем я это вспоминаю? Передо мной человек раздавленный идеей и если бы не его эксцентричные выходки, вообще прошедший незамеченным мимо меня. Опять зима. «Свобода не может быть идеологией» — думаю я, вспоминая Лёню.

Неясный отпечаток лица и голый человек на грязном снегу.

 

Смокинг

«Человек — это то, во что он верит».— Эти слова я услышал от старика, о котором хочу рассказать. Позднее я узнал, что это афоризм Чехова. Можно было бы эпиграфом поставить к этой истории. Можно…

Почему именно сейчас я хочу рассказать об этой встрече? Наверное, время пришло. Но должен оговориться сразу — пересказать то, что я услышал тогда, двадцать пять лет назад, мне будет сложно, поэтому повествование моё будет схематично. Для полноты впечатлений нужны оттенки эмоций того, от которого я услышал этот рассказ. Его скупые интонации. Его замороженный взгляд, уходящий в далёкое прошлое и рассматривающий это прошлое не как что-то невозвратное, но как перманентное состояние человека, людей. Вряд ли я смогу всё это передать.   

Вначале 90-х я был вовлечен в симпатичную контрабандную схему. У моего дяди, Константина Григорьевича, была сорокатонная фура и мы... Впрочем, дальнейшие уточнения не важны.

Брал дядя меня с собой в поездки в качестве попутчика, чтобы не было скучно в дороге. Также, чтобы не было скучно, мы иногда подбирали на трассе людей, тех которые казались нам интересными.

Дорога, трасса, это был тот особый мир, который состоял из крайне разношёрстной публики. Мы встречали бандитов, мошенников, проституток, водителей, туристов, хиппи и прочих экзотических неформалов. Весь этот контент попадался нам регулярно и, надо сказать, почти ничем примечательным не запомнился. У каждой социальной группы были примерно одинаковые судьбы, каждый человек вел себя стереотипно и что от него ждать, было легко распознать по его внешности. Примечательно, что каждый при этом подавал свою историю жизни как оригинальную, непохожую на другие. Запомнились лишь некоторые попутчики. Расскажу о самом интересном.

Это был старик, довольно крепкий, сухой и уверенный в себе. Мы встретили его на окраине местечка Татарбунары, это в Одесской области. Он поднял руку. Мы остановились. Старик бодро забрался в кабину и, неразборчиво представившись, попросил разрешения закурить. Все закурили. Константин Григорьевич спросил его —  куда он едет и тот назвал поселок, расположенный по трассе. Я посмотрел на старика внимательней.

Лицо его было угрюмо сосредоточено на какой-то мысли, он целеустремленно вглядывался в дорогу, взгляд прикрывали очки в роговой оправе. На нём был стёганный военный ватник. Аккуратно выглаженные чёрные брюки были заправлены в заляпанные грязью кирзовые сапоги. Курил он в кулак, выпуская дым через ноздри. Казалось, старик совсем не обращает внимания на нас. Но, тем не менее, он первый заговорил:

— Вы откуда, хлопцы?
 
Мы назвали Чернигов. Старик безразлично повторил название города. И ответил:

— Никогда там не был.
— Ну и не беда — ответил Константин Григорьевич.
— Кому как — усмехнулся старик — древний город. Любопытно было бы взглянуть.
— Какой там древний — усмехнулся в свою очередь дядька — от древности несколько церквей осталось после войны.
— Я слышал больше…Война, война — проговорил старик и расстегнул ватник. Тут мы всерьёз удивились, так как под ватником на старике был смокинг с положенной к нему белоснежной рубашкой и чёрной бабочкой. Удивление наше было столь явное, что наш попутчик поспешил объясниться.
— Это я из Германии в 45-м вывез. А сейчас на свадьбу еду, к родственникам.
— Для сельской свадьбы наряд не самый подходящий — заметил я.
— Они привыкли — усмехнулся старик — пожалуй, еще бы обиделись, если бы явился не в нём. — Он оценивающе посмотрел на нас и продолжил. — Смокинг исторический. Я его снял с начальника концлагеря. Я ведь в концлагере сидел в войну. И посадили меня не как военнопленного, а за воровство. Я остарбайтером был, из угнанных. — Старик на секунду замолк и, оценив наше внимательное молчание, продолжил:
— Наш начальник лагеря до войны в Вене на философа учился и в хорошей компании, надо сказать учился. Ну, в лагере понятно какая компания — мясники да бедолаги, что те, что эти — скотинка серая. Но этот «сверхчеловек» нашел, чем себя развлечь и там. — Глаза старика прищурились. Казалось, он куда-то всматривался. Пытался кого-то разглядеть и не мог, но к этому кому-то он и обращался. —  Время от времени начальник приближал одного из заключённых к себе. Кормил его со своего стола выдавал мыло, более надёжную обувь и робу, вёл с ним разговоры, он знал несколько языков, в том числе и русский, но при этом он не отделял этого человека от остальных заключённых. И знаете, что получалось? — лицо старика искривила жёсткая, циничная усмешка.— Все остальные постепенно переставали опознавать товарища как своего. Сначала молчание, потом ругань, после побои. Тот тянулся за защитой к хозяину, к начальнику лагеря и иногда получал её, но всё равно, через какое-то время этого прикормыша убивали. Убийц иногда искали, иногда нет. Иногда вешали, иногда прощали. И это было тоже неспроста. Но ведь и это не всё. — Продолжил старик после короткой паузы — Самое главное, на место убитого всегда находился доброволец. Всегда и скоро. Представляете? Я думаю, их тянул из лагеря к этому пауку инстинкт самосохранения. И этот парадокс забавляет меня до сих пор. Долго ли уговорить себя бежать из барака хоть таким образом.

— Забавляет? — спросил Константин Григорьевич.
— Слова… слова – пробормотал старик. — Я не мог понять тогда и не могу понять сейчас, что происходило с людьми… почему так… я даже на философский поступил после войны, как он.
— А вы тоже… — спросил я.
— Я? Нет — перебил меня старик. – Я совсем молодой был, дурак. Он выбирал людей интересных. Да, разные были. — Старик замолк, но ненадолго, что-то обдумав про себя, он продолжил. — Этот смокинг — его смокинг. Он всегда выходил к столу в нем, когда к нему приводили новенького. И по праздникам одевал. Он не успел бежать. Его свои же заперли, чтобы сдать. Он повесился у себя в комнате, ночью, я видел, как он это сделал. Тогда я и снял с него этот наряд. — Старик замолчал.
— А вам не страшно его носить? — спросил я.
— Не могу понять — страшно или нет —ответил старик, пожав плечами. — Иногда жутко, иногда весело, как сейчас. Я его нечасто надеваю. А вы знаете, что кроме меня и вас никто не знает эту историю? И вообще не знают историю. Те же персонажи, те же повадки и те же инстинкты… те же эксперименты — подумав, добавил он.
  
Через несколько минут старик вышел. Мы, молча, поехали дальше. До конца пути мы больше никого не подобрали.   

 

Витасик

Сказать, что человек существо удивительное — значит, ничего не сказать о некоторых конкретных особях этого вида. Его способность к мимикрии иногда потрясает. Порой отказ от собственной личности и растворимость в коллективе определяет эту самую личность как уникальную и выделяет её из общей людской массы. Не верите?

В одной «глянцевой» редакции, в недрах рекламного отдела, рядом с холодильником и окном, прочно укрепился прелюбопытный субъект. Все звали его Витасик. Звали его так потому, что была у него пивная кружка, на которой красиво было написано «Витасик» и из которой он постоянно дул пивасик. Он так и говорил, прихлёбывая из кружки — «Витасик пьет пивасик» — при этом лицо его выражало инфантильное блаженство. Одним словом — зрелище. Я, к примеру, любовался им. Да, стоит упомянуть, что я в этой же редакции подъедался корреспондентом. Но, несмотря на этот титул, я был существом менее популярным, чем Витасик. Его любили. Хотя он и не требовал этого.

Кроме питья пива Витасик умилённо рассматривал сотрудниц редакции. Те, в свою очередь относились к нему ласково и заботливо, как к домашнему любимцу. Витасик принимал эти отношения как должное и тоже дарил им свою любовь. Дамы редакции иногда уходили с Витасиком в ночь, и следует отметить, что всё каким-то чудом обходилось без скандалов.

Иногда Витасик погружал свой незамутнённый взгляд в небеси и вздыхал. Казалось, он вздыхает по утерянной мечте и в эти минуты многие ему невольно сочувствовали. Витасик продолжал пить пиво, смотреть в небо и вздыхать.

Отчего его не увольняли в связи с полной профнепригодностью? Всё очень просто. Все в редакции знали, что Витасик родственник одного из учредителей издательства. Этот учредитель был занятой и влиятельный человек. Он почти никогда не появлялся в редакции и Витасик своим присутствием как бы олицетворял его, при этом оттеняя крутой нрав учредителя своей детской непосредственностью.  Это всё объясняло и всех устраивало. Многие, и даже отнюдь не офисные подхалимы, старались поддерживать хорошие отношения с ним, а Витасик, в свою очередь, был всем рад. Он пил крафтовый пивасик и улыбался жизни.

Кстати, иногда он был не совсем бесполезен, через него можно было решить небольшие проблемы. К примеру, он мне помог в моих непростых отношениях с бухгалтерией. Словом, был он удобным и комфортным человеком и никому не причинял зла. 
Редакционные хлопоты, скандалы, интриги - все проходило мимо него. Он просто не замечал их, не интересовался этими мелочами, и скандалы миновали его сознание, как ненастья минуют человека сидящего за крепкими, возведёнными им стенами.

И вдруг его уволили. Причина падения Витасика восхитила меня. Оказывается, он никакой никому не родственник. Что все слухи об этом родстве с учредителем он распространял сам, чем и кормился, как оказалось позже. Он, молча ушёл, не хлопнув за собой дверью. Стоя у окна в компании девиц из рекламного отдела, я наблюдал, как Витасик шёл по двору. Мне было жаль его. Неожиданно он остановился, обернулся, широко улыбнулся и показал всем нам нос. Сотрудницы и сотрудники решительно осудили эту выходку бывшего любимца.

Я встретил его через несколько дней, случайно, в трамвае. Он окликнул меня:

— Саня, привет, что не узнаешь?

Я удивлённо поздоровался с ним, так как передо мной стоял совершенно другой человек. Это был не тот инфантильный чудак, которого, как кота, хотелось почесать за ухом. Устоявшего передо мной Витасика изменились даже интонации голоса. Сейчас в нем звучал уверенный цинизм и голод охотящегося зверя.

— Витасик, ты? — неуверенно спросил я.
— Я Виталий, а не Витасик —ответил он. 
— Но раньше ты не отзывался на Виталик — удивился еще больше я.
— Да, но ведь это было на работе — усмехнулся он.
— Можно подумать ты работал — усмехнулся в свою очередь я.
— Еще как – серьезно ответил он. — Я работал Витасиком. А это, поверь мне, не так просто.
— Как Витасиком? — еще раз удивился я.
—Да вот так. Витасиком, который пьёт пивасик. — Он внимательно оценил моё удивление и продолжил. — Глупо получилось с работой. Слишком большую прибавку попросил в бухгалтерии. Те и проконсультировались с моим «родственничком».
— А сколько ты получал? — спросил я.
— В итоге — раза в два больше чем ты. Потихоньку накручивал зарплату. А тут обнаглел. Ну, ничего, наверстаю в другой фирме. Работа есть работа. — Делово объяснил он.

Я не знал, что сказать. Он без особого интереса спросил:

— Ты-то как?
—Я в шоке — ответил я.
— От чего?
— От тебя.
— Да ладно,— усмехнулся он — а знаешь, я когда-то считал себя за редкую сволочь. Но потом понял, что моя природа — мимикрия под среду обитания. Я не могу иначе. Я хочу всем нравиться, и у меня это получается. Понимаешь?
—Пытаюсь — ответил я.
— Попытайся. Может, поймешь. Ты же журналист все-таки, а значит человек любопытный. Хотя и не значит, что умный.
— А ты значит умный? — уязвлено спросил его я.
— Был бы умным, не работал бы Витасиком — примирительно ответил он.
  
Я хотел продолжить разговор, но он перебил меня:

— Сейчас мне выходить. Спешу. Так что форсирую твои вопросы. Во-первых, свою деятельность я не считаю аморальной и тем более постыдной. И в-последних, я не собираюсь прекращать её. До следующей встречи. Наверное, случайной. — В этот момент двери трамвая открылись, и Витасик выпорхнул из транспорта, показав мне нос.

В следующий рая я встретил его примерно через полгода. Как он и предполагал — случайно. На этот раз он служил в хозяйственном отделе одной из одиозных редакций, в которой подобрались очень темпераментные люди — берсерки журналистики, но с остатками совести и чести. Было видно, что Витасик, которого все здесь звали Веталь, отлично вписался в коллектив. Теперь в этой трансформации на кружке у него было написано — «Веталь ОК» и он всем предлагал «раздавить» пузырёк. Берсерки громогласно соглашались с этим предложением, особенно если оно поступало во время планёрок, в результате чего информация, исходящая от них к читателю была еще более грязная и разнузданная, чем до появления Витасика.

Увидев меня, он искренне обрадовался. Он сразу предложил мне «раздвоить» пузырёк. Я согласился.  Когда мы курили в коридоре, он доверительно сказал:

— Хорошо здесь. Лучше чем у вас, но надо валить. Здоровье и мораль подорваны. Можно не выйти из образа.
— А ты когда будешь уходить, покажешь им нос? — спросил я.
— Идем, еще выпьем — ответил он — иногда ты понимаешь меня.







_________________________________________

Об авторе: АЛЕКСАНДР МОЦАР

Поэт, прозаик. Работал журналистом в различных периодических изданиях. Автор многочисленных публикаций в литературной периодике. Автор сборника стихов «Александр Моцар, Бим и Бом и другие клоуны» (Днепропетровск: Лира, 2013 г.), Е=М (Механика) (Киев: Каяла, 2016г.) и романа «Родченко (кошки-мышки)» (Киев: Каяла, 2016г.) Шорт-лист и победитель поэтического слэма Григорьевской премии 2015 г. Лауреат (первое место) премии «MyFest 2018».




Наверх ↑
Поделиться публикацией:
366
Опубликовано 27 фев 2019

ВХОД НА САЙТ