facebook  ВКонтакте  twitter
Журнал выходит ежемесячно. Основан в 2018 г.   МОИ ЗАКЛАДКИ
» » Иван Васильцов. ДЕБАРКАДЕР

Иван Васильцов. ДЕБАРКАДЕР


(рассказы из книги "Поплавок из осокоря")

БАРЖА

Впервые на Зелёный остров – а речь пойдёт, конечно же, о нём – мы с отцом (писателем Владимиром Пырковым) приплыли на огромной пассажирской барже. Было это в сентябре 1979 года, года, отмеченного в хрониках волжской жизни небывало большим половодьем и небывало же большой убылью воды по осени. Поначалу я даже не поверил, что такая огромная, неповоротливая посудина поплывёт по Волге. Людей, помню, собралось на барже видимо-невидимо. Вообще водный транспорт работал в ту пору бесперебойно: на тот же Зелёный или на Сазанку баржи и «омики» ходили через каждый час, и люди с удовольствием отправлялись на волжские прогулки целыми семьями. Вот и в тот денёк скамеек не хватало для всех и многие просто размещались на брусчатом настиле. Я заметил, что кое-где между досками прорастают зелёные травинки. Видно, «старушка» бороздила реку не один десяток лет.

Но вот торжественно и басовито возвестил о скором отплытии гудок, были отданы швартовы, и баржа, вволю потеревшись громадным боком о причал, как бы нехотя начала своё движение. Отец, человек наблюдательнейший и всегда учивший меня присматриваться к деталям, кивнул головой в сторону капитанского мостика – смотри, мол. Там, на возвышении, за штурвалом стоял очень полный человек, гордо, но уважительно глядя на воду. Это на пассажиров, скорее, он смотрел чуть свысока, с законной, так сказать, гордостью. Одет он был в просторную тельняшку. Колоритный был на нашей барже капитан, что и говорить. Он, бывало, и обедал, не отлучаясь со своего капитанского места во время недолгих стоянок. На обед у капитана нашего был густой красный борщ со сметаной, ржаной хлеб со стрелками зелёного лука и квас в запотевшей бутыли. Капитан словно бы сросся с баржой, и сам, кажется, внешне походил на неё.

Когда мы очутились на фарватере, неповоротливое у берега судно наше как-то вдруг разогналось, половчело, попав, что называется, в родную стихию, и довольно-таки лихо принялось лавировать между въякорившимися в русло реки лодками бесстрашных лещатников. Ох, и много же их стояло тогда на фарватере: резиновых лодчонок, утлых плоскодонок, основательных казанок! Капитан только и делал, что давал короткие, сердитые гудки. Но всё шло своим чередом, Волга жила своей привычной, размеренной жизнью. И ритму этого голубого пульсара следовала жизнь береговая. То тут, то там дымились рыбацкие костерки, босоногие мальчишки бежали куда-то по песчаной косе, лучистые солнышки поднимались над деревянными крышами. Чем-то обжитым, обихоженным, уютным веяло даже от обрывистого правого берега. Чувствовалась в этом неторопливом течении жизни некая постоянная величина. А может быть, чувство устойчивости передавалось пассажирам самой баржой? Может, баржа и была величиной постоянной?

Пару лет спустя, когда я уже знал «в лицо» чуть ли не каждую выбоину деревянной палубы, поскольку мы с отцом принялись при любой возможности рыбачить на Зелёном, довелось мне стать свидетелем любопытного эпизода из жизни старой баржи. Представьте: тёплый августовский вечер. Начинает смеркаться. Бакены умиротворённо перемигиваются зелёными и красными огоньками. Ветер, шумевший днём, стихает и опадает, позволяя воде стать зеркально-тихой. И по этой стихшей, заснувшей почти реке, рассекая воду широким носом, движется наша старая знакомая. Люди, с цветами в руках, загоревшие и обветрившиеся за просторный августовский день, тоже чуть стихли – кто задумчиво смотрит на воду, кто неторопко беседует о чём-то с напарником по рыбалке, кто просто лежит на палубе и смотрит на первые загорающиеся звёзды. И вдруг, словно бы из самой тишины, рождается перебор гармони и льётся песня:

Настанет день красы моей,
Увижу белый свет.
Кругом вода и небеса…

Старинная песня волжских рыбаков, отправляющихся на промысел к морю, потрясла меня тогда до глубины души. И что бы потом ни случалось в моей жизни, будь то радости или горести, я всегда помнил этот голос, будто бы голос самой реки, эхом доносящийся до меня сквозь время. Что сталось теперь с тем гармонистом, кто сможет сегодня подхватить эту песню, где ты нынче, наша славная, громадная, непотопляемая, наша родная зелёноостровская баржа?



ДЕБАРКАДЕР

Дебаркадер на Зелёном острове всегда было видно издалека. Сначала на фоне золотой песчаной косы появлялось тёмное пятнышко, потом становились различимы контуры домика на воде, с дымком из трубы, а уж после, когда баржа или «омик» подходили поближе, можно было рассмотреть даже узоры на занавесках – два окошка в любую погоду смотрели на воду, будто бы ожидая гостей.
Обычно пассажиров приветствовал весёлый коренастый шкипер, в грубом, с высоким горлом свитере и бескозырке. Звали его, если я не ошибаюсь, Алексей. Перед тем как принять трап, он обязательно делал раздольный, пригласительный жест рукой и провозглашал: «Вас приветствует Зелёный остров!» А когда пребывал в особенно хорошем настроении, добавлял ещё несколько восклицаний. Видя, например, спиннингистов, широко разводил в стороны руки и улыбался: «Да здравствуют щуки и судаки!» Поборников же тихой охоты встречал лукавой поговоркой: «По грибы не час, и по ягоды нет, так хоть по сосновы шишки!»

Да как же я мог забыть! Ещё он звонил в маленький медный колокол, который речники называют гремком. Такой гремок имелся на каждом дебаркадере, перекочёвывал туда с палуб больших пароходов. На гремке зелёноостровского дебаркадера отчётливо виднелись большие буквы: СПАРТАК. И, приближаясь к Зелёному, пассажиры привычно прислушивались: оповестит ли об их прибытии и в этот раз знакомый гремочек? Оповещал исправно.

Как-то баржа наша, подходя уж к дебаркадеру, попала в стену жуткого июльского ливня со страшенной грозой. Пассажиры заметались, заплакали дети, в метре от себя ничего нельзя было различить в бушующей стихии. Капитан остановил ход полностью, мы застыли, отдавшись на милость водной стихии. Вода над нами и вода под нами – я не испытывал больше в жизни такого восторженного страха. В такое мгновение ты вдруг понимаешь, сколь мал и сколь зависим. Люди, как часто в таких ситуациях бывает, проявляли себя по-разному, кто-то закрывал от дождя детей, кто-то нервно смеялся, а один молодой человек спрашивал у своих соседей по месту на барже: «Извините, а баржа может переполниться водой?» Или: «Скажите пожалуйста, а какова грузоподъёмность данного судна?» И ещё: «А остров не может уйти под воду?»

Отвесный дождь, как и начался, закончился мгновенно. Закончился улыбкой радуги во всё небо. В какие-то секунды стало светло, и я увидел рыболова, стоящего в воде на волжской косе по пояс, и меланхолично перебрасывающего удилище. Он, промокший до нитки сверху (бескозырка, завязанная на животе рубашка), как будто и не заметил, что прошла буря, он смотрел только на поплавок, не обращал ни малейшего внимания ни на какие молнии. И самое удивительное, что в углу рта его дымилась, неподвластная бурям и ливням, папироса… Знаете, нужно иногда уметь быть таким в жизни, не обращая внимание на второстепенные вещи, не отвлекаясь на пустяки, сосредотачиваясь на главном. А что может быть важнее, скажите мне, бегущего по волжской воде поплавка?

Но вернёмся на дебаркадер. Чего только тут не было! Две-три вязанки дров, рукомойник, обрывки сетей и, собственно, специальные крючки, чтобы сети эти вязать, верши, лодочные стлани, вялящаяся сорога – настоящая провесная рыба, сквозь которую лучится доброе осеннее солнце, вёсла, якоря разной тяжести и формы, багры, несколько трапов, конечно, спасательные круги, шесты для промера глубин… Даже будка с собакой. Собаку, как сейчас помню, звали Титан.

Внутри дебаркадера довелось мне побывать лишь однажды. В очередную яростную летнюю грозу шкипера укрыли нас с отцом, зарыбачившихся, от дождя и молний. В углу комнатушки, среди тряпок, рваных одеял, поломанных бамбуковых удилищ и всякого хлама я заметил что-то вроде потрескавшегося стеклянного цилиндра. Вспышка молнии так и отразилась в помутневшем от времени стекле. Оказалось, это часть старинного бакена. И Алексей, наливая чай в жестяные кружки из прокопчённого чайника, рассказал о том, как он был, ещё в молодости, бакенщиком. Но об этом разговор отдельный.

Островная жизнь кипела вокруг дебаркадера. Приплывали и уплывали лодки, причаливали пароходики, собирались завсегдатаи острова. Все знали друг друга по именам или, в крайнем случае, островным прозвищам. Шкипер Алексей, перевозчик дядя Гриша (кто ж из коренных саратовцев не помнит его?), лодочник Вениамин Петрович, островитянин Цыган, капитан дальнего плавания Прохоров, билетёрша тётя Люда – добрейшая синеглазая женщина с тихим голосом. «Тёть Люд, здрасьте! Два взрослых и один детский!» – выпаливал я, запыхавшись, и, прежде чем убегал с бирюзовыми билетиками к родителям, неизменно слышал: «Вот, Ванечка, держи, рада тебя видеть».

Пишу и сам удивляюсь: государство не экономило на маленьких, скажем так, должностях. Ну сами подумайте, кто сегодня стал бы держать на острове человека, продающего билеты? Разорительно, сказали бы. Но, может быть, всё-таки есть на свете вещи, которые не измеряются деньгами? И утрата именно таких ценностей – ценностей без цены – к чему ведёт она, чем оборачивается?

Настала весна, когда «омик» причалил не к дебаркадеру, а к чугунному, холодному, какому-то диковатому и совершенно безжизненному пирсу. Не прозвенел над Волгой меднобокий гремок, никто не поприветствовал пассажиров шутками-прибаутками. Отчаянный рыболов не зашёл флегматично по пояс в воду. А от билетного киоска остался только проржавевший за зиму остов, который долго ещё напоминал всем о синеглазой доброй женщине с тихим голосом.

Иногда он снится мне, зелёноостровский дебаркадер. Я вновь приближаюсь к нему откуда-то издалека, различаю надпись: «ЗЕЛЁНЫЙ ОСТРОВ», узнаю знакомые силуэты шкиперов, осторожно ступаю по узенькому трапу, огибаю кнехты и оказываюсь внутри водяной избушки.
И слушаю рассказ настоящего волжского бакенщика.



РАССКАЗ СТАРОГО БАКЕНЩИКА

Зелёный остров-то не таким был. Он ведь большой, лесистый. А косы какие! Вон там и там, где теперь только вода, деревья коренились. А там избушка моя стояла. Давно на дне она оказалась… И русло петляло по-другому. Оно как бы раздваивалось, разбивалось об остров. На стрежне ни на каком якоре не устоять – снесёт! Вода быстро в Волге бежала, не то что теперь – болото! Да, так вот бакенщики всегда искали суводь – место на реке потише, где течняк не бурлит или где течение вообще обратно идёт, чтобы бакены-то не уносило.

Вот ты про фонарь спросил. А сколько маялись мы с фонарями этими! Мы называли их створными знаками. Внутри стеклянной болванки керосиновая лампа горела. И нужно было лампу заправлять, следить, чтоб огонь не потух. И в бурю выплывали, и в штиль. Стёкла фонаря чистили, чтоб огонь, значит, издалека рулевым примелькивался. На чём к бакенам подплывали? Да ясно – на вёслах, не на моторах же! Тогда, в конце сороковых, никто и не слыхал о них, о лодках-то моторных.

Жили мы сезонно – в скрывищах или землянках, отвечая за свой участок реки. В навигационный ход спрос строгий! У меня в первую же мою путевую неделю такая вот, по неопытности, несподручность вышла. Бакен я зажёг, стёкла прочистил, а вот проверить кошку забыл. Кошка – это такой тяжкий груз, за счёт которого бакен-то и держался на месте. Ну вот, только до берега доплыл, гляжу – уж далёко он, огонёк-то мой, вниз по течению влекомый. Река ночная хоть и тихая, а струистая. Что делать? Снова на вёсла – и за ним, беглецом. Догнал-таки!

А ещё плоты много неудобств доставляли. Вот представь: идёт он по течению, широченный плот, а хуже того – кошма, ну, или несколько плотов вместе, а река-то в иных местах не шире. И приходится снимать бакены, пока не пройдут плоты. Иного выхода нет. Иначе ни одного бакена не останется. Поминай как звали. Легко сказать – снять бакен! А его, родимого, ещё и в обратную ставить нужно. Опять крепи перекладины, устанавливай вешки, топи груз, зажигай огонь…

Зато вечером, сплавив дела, хорошо-то как похлебать у костра стерляжью уху. Пробовал? А для бакенщиков это привычная еда была летом. И знаешь, стерляди много в Волге кувыркалось. Ловили же мы её на специальные стерляжьи крючки, самодельные, длинные, очень острые и прочные. Привяжешь к бакену балберочку – значит снасть особенную, с крючками стерляжьими, безо всякой наживки. Стерлядка крючками блестящими в прозрачной воде играется, и, глядишь, одна-две и зацепятся. Бакен, он как вроде кормильцем был всегда, как родным вроде…

Стёклышки фонарные красили в красный и зелёный цвета. Были ещё белые и чёрные. Каждый цвет свой собственный судоходный смысл имел, то русло обозначая, то границу глыби и мели. Ведь и по сю пору бакены-то по цвету разнятся! Хотя теперь что – сами зажигаются, сами гаснут. На автомате. А я вот всё ж таки грущу по крестовинам, вешкам, стерляжьим крючкам, что теперь безо всякой пользы, потому как перевелась в Волге стерлядь, по разной нашей бакенной оснастке. И храню вот её у себя зачем-то...



ДЯДЯ ГРИША

Представьте картину: тихое июльское утро, волжский залив, посреди которого, на урезе водной травы, примостилась рыбацкая лодочка. И появившаяся из-за поворота моторная лодка резко сбрасывает скорость, чтобы не нарушать тишины и не мешать рыбаку. Согласен, трудно представить. Сегодня трудно. Лихо рассекающие протоки океанские катера управляются чаще всего людьми со стеклянными глазами, не видящими и не желающими видеть вокруг ничего, кроме своей очередной дорогой игрушки. Они и не слышали никогда ни про какую береговую культуру, им даже невдомёк, что огромные волны выбрасывают на берег рыбью икру, что нарушается хрупкое равновесие… «Рыбы живут в хрустальных чертогах», – писал Аксаков. Но о каком равновесии и о каких «хрустальных чертогах» я говорю, если электроудочка, одно из самых жестоких и циничных орудий убийства, именно убийства водных жителей, распространилась в нашей стране повсеместно. Электрический ток убивает душу воды и душу человека вместе с ней.

Но ведь были же лодочники, вообще переходящие на вёсельный ход при въезде в заливчики или протоки. Врождённый волжский интеллект срабатывал, воспитанием и самой рекой дарованный. Такие люди и теперь остались, жаль только, что редки они стали уж очень. И вот вспоминается мне прежде всего дядя Гриша – главный, пожалуй, самый авторитетный и уважаемый лодочник Зелёного острова. Перевоз ведь всегда имел для островитян особое значение, даже в ту пору, когда «ОМики» и баржи ходили исправно. На барже ведь что – на барже только до дебаркадера доберёшься. А огороды у многих притуливались к самым дальним уголкам острова, куда без лодки – никак. И тут приходил на помощь дядя Гриша. Идеально зная систему островных протоков, озёр, заливов, он в любую погоду доставлял нуждающихся точно по островному адресу. И если большинство перевозчиков брало за такую дополнительную работу 15 копеек, то дядя Гриша – только 10. Никто не спрашивал, почему. Так было заведено испокон, и всё!

Дядя Гриша был фигурой колоритной, почти былинной. В своё время он прошёл войну и вернулся домой без руки. Обычно, особенно ранней весной, когда ещё зябкие утренники, черёмуховые холода, набрасывал он на плечи тёмную куртку, и странно было видеть, как пустой рукав её шевелится на ветру. Однако же с лодкой управлялся он удивительно легко, лодка его слушалась, как если бы была приручена.

Немногословен был дядя Гриша, но шутку-прибаутку отпустить мог – скажем, притвориться, что забыл дорогу, особенно если видел, что среди пассажиров есть новички. Мог и ругнуться к месту, а вот грязной, бессмысленной брани от настоящих речников я никогда не слыхивал. Они умели и умеют говорить просто, но ёмко и образно.

Как-то ближе к августу дядя Гриша вышел на дебаркадер, чтобы поймать парочку судаков на уху. Взял самодельный спиннинг, забросил в синюю воду самодельную блесну, лёгкую, латунную, очень похожую по движению на живую рыбку, и замер в ожидании. Какой-то залётный рыболов с разноцветными импортными телескопами (тогда ещё в новинку!), желая показать свои познания в рыбацком деле, не удержался и дал совет: «Вы леску-то на катушку наматывайте, это же не донка!» Ответ дяди Гриши мне запомнился на всю жизнь: «Ты наматывай что хочешь на что хочешь. А я-то на молчание ловлю». Понимаете, «на молчание», то есть тихонечко, едва покачивая спиннингом и безмолвно беседуя с рекой. Надо ли говорить, что через каких-нибудь пару минут зеленоватый судак упруго скакал по брусковатому дебаркадерскому настилу…

Дядя Гриша сливался с лодкой, со своей неразлучной гуляночкой, киль у неё был ещё на старый манер, из дуба, а обшивка, прибитая специальными медными гвоздями, – из сосны. И летом у дяди Гриши всегда пахло нагретым деревом и свежей речной волной; лодка плыла небыстро, точно бы гуляла по воде, по известным лишь перевозчику волжским тропкам и фарватерным большакам. И у гулянки, как полагается, имелись крытые каюты, в которые, впрочем, дядя Гриша не любил набивать народ, зато серединный пассажирский отсек с боковыми деревянными лавками был всегда полон. Сам же наш перевозчик располагался у руля, зорко обозревая речную дорогу. И ещё дядя Гриша внимательно следил за временем – следовал собственному, лично утверждённому им расписанию, не опаздывая, не отставая от волны, и не заплывая вперёд.

У времени – работа своя. Поднималось солнце, и опускалось солнце. Зеленели листья, и облетали листья. Приходила вода по весне и убывала по осени. И коренастое племя зелёноостровских лодочников и рыболовов убывало с каждым годом. Не стало и дяди Гриши, не пережившего одну из суровых зим середины восьмидесятых, не дождавшегося праздника перевозчиков и всех речников – половодья. Его тёмная куртка не промелькнула больше на фоне цветущей черёмухи.

Последний раз увидел я дядю Гришу не на Волге, не на Зелёном острове, не в лодке. И не привычной летней порой. Он шёл по городской улице, неуклюже, медленно, теряясь среди меркнущего декабрьского дня. Это была не его стихия, слишком загорелое лицо, слишком белый снег. Здесь, в зимнем городе, первый волжский перевозчик лишился своей мифологической силы, своей неповторимости, он просто передвигался вместе со всеми, как будто бы потеряв смысл существования. Мы коротко переговорили. Речь его тоже изменилась, потускнела. Оказалось, что зимой дядя Гриша работает ночным сторожем, и зарплата совсем маленькая, и теперь он спешит на вахту. «Ну, в апреле можно уже лодку начинать красить, тут Новый год, январь-февраль, а там уж и весна…» Я хотел перевести разговор на родную для него зеленоостровскую почву. Дядя Гриша оживился: «Сказал тоже – красить! Да в апреле уж на воду спускаться нужно, особенно если шуга пройдёт рано…»

Мы говорили ещё долго. И нам обоим, я думаю, казалось, что мы сейчас не посреди холодной улицы, а где-то на Щучьем озере, или у Второго бакена, или у Бочки – идём на дядегришиной гуляночке. Дядя Гриша  опомнился первым, мы наскоро попрощались, и я долго ещё видел сквозь расходящийся снег самого любимого волжанами перевозчика – нашего дядю Гришу.







_________________________________________

Об авторе: ИВАН ВАСИЛЬЦОВ

Поэт, историк русской литературы, преподаватель. Лауреат международной премии им. Гончарова.




Наверх ↑
Поделиться публикацией:
659
Опубликовано 26 мар 2019

ВХОД НА САЙТ