facebook  ВКонтакте  twitter
Журнал выходит ежемесячно. Основан в 2018 г.   МОИ ЗАКЛАДКИ
№6/июнь/2019 г.
» » Наталия Черных. ПОЛИС ГАЛУА

Наталия Черных. ПОЛИС ГАЛУА


(рассказы)


ВОЗВРАЩЕНИЕ ПАГАНИНИ

Я называю все, что тогда произошло, рулеткой с лампочками, так как вместо цвета на поле загорались лампочки, но конечно то была не рулетка, а мощный клубок обстоятельств, данный нам всем, особенно тем, кто выжил, как экстремальное учебное пособие.

Был февраль, шел ветер на потепление, хотя предполагалось, что в марте будет и снега по колено, и холода до минус десяти (а то и пятнадцати), и бесконечный насморк недовольных в социальных сетях. Я не люблю недовольных, хотя бы даже погодой, они создают тоталитаризм, но это - к слову и ничего в моем рассказе не значит.

После нелепой и странной кончины Л., на чужой квартире, с ремнем на сгибе руки, мы все рассеялись по разным концам Москвы, и я забыл, что сам, энное количество лет назад, умер, и это «умер» было хуже, чем если бы меня похоронили. Мысль сама по себе дикая; смерть до сих пор кажется человеку противником, даже если он хочет умереть немедленно, как принять панацею; но мне тогда она показалась чем-то дружественным; бывает и так, но редко.

Вскоре после смерти Л. мне начали сниться странные сны. Сон здесь условность, я мог бы поставить галлюцинация или греза, но это были сны. Я болел, меня лихорадило, однако температура была невысокой, бреда не было. Странные сны снимали лихорадку - мне становилось приятно и тепло, как в Италии весной, хотя в Италии я никогда не был и уже вряд ли буду.

Мне снились карбонарии; разочарованные, мужланистые, странные люди итальянских тридцатых годов девятнадцатого века.  Контрабандистов видно было сразу; почти все были хороши собой, но прятали лица. Откуда я знаю, что они были красивы, я не сказал бы и сам. Карбонарии что-то выясняли, куда и сколько везти, слюнявили пальцы, чтобы прочертить линию на карте, и у них получалось. Время было - поздняя весна, тепло обнимало как девушка, в которой еще нет женского зноя. В зарослях сновали наглые соловьи, и, видимо, ночью ожидался их концерт. Соловьев видно не было, а только ветки и листья вдруг начинали волноваться то там, то здесь. Тепло и близость моря были мне как лекарство.

И в один миг все изменилось. Приехал человек и привез, вместе с деньгами, смех. Именно смех, лежавший в небольшой дорожной сумке, какие обычно заводят путешественники для самых необходимых вещей. Смех выкатился из этой сумки, когда приехавший человек, одетый богатым дворянином, захотел достать из нее какую-то вещь, кажется, очки, я не видел.

Зато смех я услышал очень хорошо. Он блестел всеми цветами радуги, катался по всему склону, так, что казалось, сейчас сюда сбегутся все австрийские пограничники, жестоко царапал вещи, к которым прикасался, поранил коня, но конь был терпеливый и умный, он копытом послал смех в заросли.

А потом все вдруг изменилось снова, и вместо тепла возникла моя стылая квартира на Мусоргского, в доме семидесятого года постройки, наследство матери, которая всю жизнь прожила как во сне. И теперь - такое пробуждение! В квартире было две комнаты, одна побольше, другая поменьше, раздельные. В той, которая побольше, оказалась небольшая зала кафе с деревянными стульями; кафе было в Вене, и вход на кухню. Зальчик был почти пуст, только пара сонных служителей, два франта, пьющих кофе, и человек невысокого роста в огромной, крытой красным, огненного оттенка, бархатом, шубе на меху с оторочкой; такие меха за границей называют русскими; по рукавам и полам шуба была богато расшита, и, кажется, даже драгоценными камнями.

Он был невысок как подросток и неприятно, болезненно худ; смуглое лицо при каждом движении, кажется, шуршало как пергамент, а оно было очень подвижным, хотя порой на довольно долгое время, около минуты, настороженно замирало. Руки, непропорционально длинные, держали чашку, на пальцах виден был маникюр. Кончики пальцев постукивали по фарфору. Суставы этих паучьих пальцев, кажется, могли выгибаться наружу. Чашка была пуста.

Увидев меня, он взвился, будто только меня и ждал. У меня почти нет знакомых итальянцев, только коллеги, но они довольно быстро обрусели. А этот генуэзец был как пощечина теплой волны.

- Ты слышал, нет, ты слышал? Никчемные люди, плуты ведь всегда никчемные люди!

Я сразу понял, что он ругается, причем именно как генуэзец, хотя откуда я знаю, как тогда, в тридцатых годах девятнадцатого века, ругались генуэзцы.

- Они думают, что избавились от меня навсегда! Ну уж нет. Мы с Россини устроим им карнавал, самый лучший карнавал в мире.

Он снова выругался и спросил, есть ли у меня кофе.

- Нет, я сделаю сам, ты в кофе ничего не понимаешь! Кстати, мне тоже нельзя кофе.

И он, ловко скинув шубу на спинку стула, отчего тот едва не упал, но все же не упал, устремился, подобно чудовищному насекомому, в кухню, к плите. На этом насекомом была чистая, дорогая элегантная одежда, сидевшая на нем как на церковном певчем в праздник. Он вообще напоминал мальчика из хора, если бы не глаза. Я подумал, что женщине трудно отказать таким глазам, даже если тело так изящно уродливо.

- Мы будем пить кофе, пока нет моего камердинера и друга Пино, моего врача и поверенного, они должны скоро прийти.
- Синьор Паганини? - Спросил я.
- Ты можешь называть меня сеньор, монсеньор или мессир, как заблагорассудится. Понимаешь, воровать у живых безопаснее, чем воровать у мертвых; живой примирится с потерей и снова заработает денег. Я зарабатываю деньги, очень большие деньги, и люблю зарабатывать. А у мертвого есть только последний звук его жизни, но от него никуда не деться. Если воруешь у мертвого, знай, что теперь у тебя в ушах постоянно будет звучать этот звук. Я хотел некогда написать такую музыку, чтобы в ней был только один звук приговоренного к смерти, и я был много где, чтобы услышать его. Мне платят сполна, но меня не кормят - ты понял, в каком смысле; а я бы хотел, чтобы меня кормили. Я бы написал им новые Страсти, если бы они хоть немного покормили меня один раз.  Они думают, что я не знаю, что такое тридцать лет в ящике, и облысевший, поглупевший от скорбей сын-иезуит, а я знаю. Они забыли, что не в их власти дать или взять жизнь, зрение и разум; а карбонарии просто…

Тут он снова выругался.

- … впрочем, как и азартные игры. И все же я хотел бы написать музыку, как последний вздох умирающего, это подлинное искусство. Хотя что мне искусство; его эквивалент - золото, а золото имеет свойство заканчиваться. Важно лишь то, покормишь ты человека или нет. Я хотел бы, чтобы меня покормили.

В кухне оказалось еще три человека; среди них Л. и еще несколько, умерших так же, как он: нелепо и неслучайно.

- Я хотел бы, чтобы меня покормили, и потому я приготовлю вам, что смогу, ешьте; голод уже не коснется вас.
 


ПОЛИС ГАЛУА

Следствие развиваться не хотело и никуда идти не собиралось. Среди фигурантов значился свидетель, немолодой уже, когда-то рыжий, а теперь соломенно-седой человек, довольно грузный и на первый взгляд тихий. Но в острых чертах лица, в нервном движении узкого рта, в выражении небольших глаз, мерцавших эмалевым блеском, было много взрывчатого вещества. И порой оно проявлялось. Свидетель мог все время допроса сидеть мирно, изредка меняя положение тела, ровно и вдумчиво отвечать на вопросы, но вдруг, часто в конце допроса, поднимал глаза и говорил уверенно:

- Это было убийство.

«Вот включил Коломбо, старик», - комментировал про себя эту фразу молодой следователь. Ему еще не было тридцати, но опыт был приличный.

На последнем допросе свидетель этой фразы не сказал, однако довольно рассеянно и долго копался в карманах куртки из военторга, что-то искал; то ли проездной, то ли ключи, ведь именно эти вещи обычно ищут перед выходом из помещения на улицу. Нашел свидетель предмет или нет, следователь не понял. Однако, когда свидетель уже подошел к двери, следователь заметил на полу возле стула карточку, размером с медицинский полис. Это и был полис, только не медицинский, а страховой. На нем значилось: «Эварист Галуа, 25. 10. 1811 г.». Затем стояли шестнадцать цифр, как и полагалось. Это «1811» остановило взгляд следователя. В школе он выигрывал олимпиады по математике.

- Ваш полис? - спросил следователь свидетеля.
- Нет, - просто ответил тот, - этого человека давно уже нет на свете, а полис я ношу с собой как память.

С личностью свидетеля, как его смог узнать следователь, такое объяснение соотносилось.

Макс не мог себе простить этой неловкости, он много чего себе не мог простить, потому что он юпитер, а если он сердится, значит он неправ. И никакой он не юпитер, но у него есть особенная область жизни, облако тегов, облако чисел, или проще: облако тегов и чисел, которое пока никто логически объяснить не может, кроме одного человека. А именно этот человек, которого когда-то очень искусно убили, так, что до сих пор его считают погибшим на дуэли, - этот человек и сказал, что Макс был свидетелем убийства, а не несчастного случая. Но привести его для дачи показаний возможным не представлялось.

На выходе из учреждения свидетеля ожидали, молодой человек. Настроение у Макса было смурное.

- Дело в том, что тебе самому в уравнениях все было ясно, но с точки зрения публичного выступления то, что тебе и так было ясно, нужно подробно и тщательно раскрыть. Ты психовал вместо того, чтобы злобно цедить слова, которых они ждали. И ты упустил свое время. Ты мог бы выиграть время.
- Максим, ты в самом деле так думаешь? - Тонкий юноша с чуть косящими глазами, нежной кожей рук и лица, в слишком легком, не по погоде, рединготе шел рядом, но видел его только свидетель, - Ты скучен. Мне уже сказал это Огюст. Давай лучше я расскажу тебе о Стефани. Она вошла как ангел в мою комнату, а там были ужасные сквозняки, все же тюрьма, и она дочь начальника тюрьмы. Но я знал, что она мне откажет, я знал. Мне уже не нужна был моя тогдашняя жизнь, а Стефани только принесла известие, что не нужна точно, что мне пора.
- Замолчи! Ну что ты как подросток, - из груди свидетеля вырвался переливчатый вздох, - что мне с тобой делать? Как я докажу, что было убийство, а не несчастный случай?
- Давай решим эту задачу в радикалах. Понимаешь, пирронизм хорош всем, кроме одного: он отвергает радикалы, а они порой так нужны. Я шучу. Смотри…

Молодой человек сел на скамейку, сломал ветку сирени и стал чертить по гравию линии и числа, над каждым из которых писал имя действующего лица и ли название улики. Свидетель сидел рядом и молча смотрел. Сто стороны он выглядел глубоко задумавшимся пожилым человеком, смотрящим в одну точку.

- Вот связь, которой тебе не хватало для доказательства, - сказал молодой человек, - и мотив здесь: должность, и, соответственно, деньги. Убийца переходит на новый уровень и становится как бы другим человеком, к нему уже не может быть претензий. Он очень хорошо сделал эту комбинацию.

Затем помолчал немного и сказал, как бы самому себе:

- Иногда просто не хочется складывать два и два. Есть мнение, что меня спровоцировали, но это не так. Я не та фигура, для которой нужна провокация. Просто полиция устроила хороший театр, известный во все времена. Но я решил и эту задачу. Теперь я получаю очень большие проценты по страховке, которую они тогда мне оформили. Кстати, мой полис у тебя? Я забыл его.
- Вот он, - ответил свидетель и передал серебристо-голубую карточку молодому человеку.
- Знаешь, мы со Стефани были похожи. У нас обоих немного косили глаза.

Свидетель только улыбнулся в ответ.



 СИНДРОМ ПАСКАЛЯ


Доказать, что вещи и ситуация иные, чем представляется на поверхности, ни начальнику, ни родственникам было невозможно. Ни один человек в мире не мог помочь ей, даже воображаемы знакомые-богачи, которые вливанием небольших денег решили бы все ее вопросы. А вопросы были не столько страшные, к страшным можно подготовиться, сколько неопределенно-трудные. Ее затолкали в двери входа, двери запаяли, а выхода не предвиделось.

Однако мир комфорта смягчал ситуацию как подушка.

- Человек в Москве, даже бомж, имеет, где спать и что есть. В провинции возможно тоже. Чем хуже мне становится, тем утешительнее видится окружающая картина. У людей есть все необходимое - дело в добавках к основным блюдам.

Добавок в виде специй, копченостей и солений ей нельзя - запретили врачи. Они вообще любят вентилировать мозги, работа у них такая.

- Несправедливость такая же иллюзия, как и справедливость. Но мне можно яблочное повидло, если предварительно выпить ложку сиропа топинамбура, разведенного в половине стакана теплой воды. Просто слова звучат похоже: несправедливость, справедливость, повидло. И вообще - постоянно хочется есть и пить.

На самом деле есть и пить ей не хотелось; она знала, что не хочется есть и пить, и в очередной раз, обманывая себя, заваривала новый пакет «Бодрости».

- Все чушь, все, что думаю - чушь; на самом деле начинается серьезная подготовка.

К чему начинается подготовка, и почему сейчас - она могла бы объяснить, но ни для начальника, ни для родственников эти объяснения не были бы убедительны, даже если им показали бы документ, нотариально удостоверяющий будущее событие.

Жизнь, когда в одиночестве, разворачивалась от конца к началу. Последняя и сакраментальная фраза пришла от очень близкого, по степени родства, человека. Она ожидала нечто подобное услышать, но в общем не хотела.

- Ты сама во всем виновата.

А кто же еще? Я же сама себя родила в определенной точке пространства и времени, зафиксированной в паспорте. Мое имя, для соблюдения человеческого статус кво, вписано в паспорта матери и отца, таким образом создана полноценная ячейка общества. Да, этот человек говорил: «Ты же большая девочка». Ну да, девочка. Ну да, теперь большая, и всегда была большая. Маленькая девочка - это когда хочешь новые недешевые колготки и губную помаду Мак. Так что она очень маленькая девочка, в смысле отношения к жизни.

Воспоминания напоминали вкус во рту при застое желчи.

Немолодая нервная дама сидела напротив окна нотариальной конторы так, чтобы свет падал на нее выгодно. На ее лице заметны были следы довольно грамотного скульптурирования средствами первого поколения (было самое начало нулевых), тушь Ланком Гипноз и помада Лореаль, так как в то время эта помада еще не считалась пошлой. Только что дама оставила без жилья человека и ничуть об этом не жалела, потому что человеку всегда можно сказать:

- Ты сделала свой выбор. Ты сама во всем виновата.

Впрочем, дама жалела: сентиментальность есть признак бессердечия. От этого пострадавшей было не легче, а смерти в ближайший год не предвиделось.

Физическое тело, внешний вид которого поддерживался истово и довольно дорого, судя по соотношению расходов на эту статью и общей цифры доходов, таяло на глазах, время уходило стремительно, судьба висела в торричеллиевой трубке, и пришлось снова заварить чай. Однако нужен ли выход? Вероятно, да, так процесс идет медленно - выход нужен. Надоело все.

- Несправедливость, несправедливость! Не в этом дело. Дело в том, что они все принимают как родного человека мошенника, и им нравится. Доказать ничего нельзя, даже если доказательства есть! Как родного! Это они сделали выбор.

А пресловутая реальность преподносила порой странные подарки.

Высокий человек, худобой и удлиненными, почти иконописными, конечностями, закутанный в оленьего и пурпурного цвета шерстяные ткани, которые, видимо, хорошо ему чистили, в свежем плоеном воротнике, появлялся уже не раз во время ее невеселых размышлений, и она сочла бы это галлюцинацией или началом болезни, если бы не его дружеский и даже веселый взгляд. Бог весть, зачем она привязала себя именно к этому его портрету, где ему лет двадцать пять, выражение лица хулиганистое, а глаза уже запали от утомления. На портрет она тогда смотрела недолго, а затем он сам стал приходить - подружились. На поздних портретах он почти на себя не похож, лицо оплыло.

Он почти все время своего пребывания рядом молчал, изредка вставал, ходил по комнате, просматривал книги. Говорил коротко и четко, отвечая на мысли:

- Ну ты же понимаешь, что это не так.
Или
- Это можешь отдать, у тебя уже все внутри.

Сегодня его лицо выглядело бледным и несколько отекшим. Он вообще приобрел отечность за последние недели две. Говорил он дольше обычного.

- Азартные игры великое изобретение, и оно было бы полезным, не будь подчинено полностью воображению. Наука, по сути, та же азартная игра; жизнь тоже, но от нее невозможно отказаться. Я писал о бегстве от настоящего тогда, когда люди относились к смерти проще, чем в твое время. Представляю, как у вас обстоят дела; вы скоро забудете о подлинной смерти, у вас воображаемая.

Она поняла, что он прощается, но не насовсем. Как можно прощаться не насовсем, и зачем ей эти парадоксы - вопрос, но лучше слушать, что говорит.

- Когда сполна будет описана теория вероятности, человечество расслабится, как будто сделало невесть какое большое дело. Но игра времени - непрерывна, это как игра в кости; между точками в прошлом, настоящем и будущем есть связи, как между тремя единицами одновременно на трех костях. Я очень азартный человек, но плохой игрок, я думаю. Все, кто думает - плохие игроки. Ты видишь меня, когда мне двадцать пять, но ты уже знаешь, что я умру, не дожив до сорока.

Она сказала только:

- Не уходи.
- Приходи и ты, - ответил он, - А все же в светской жизни есть магия, особенно в тех местах, где азартные игры. Я наблюдал за лицами коллег, смотреть в них - то же, что смотреть в бокал, наполненный страстью. Можно и не до краев.

И он протянул руку, предварительно сняв довольно тяжелую перчатку, - непривычный жест для его времени и народа.

- Ты можешь быть уверена в моей помощи.

Она протянула свою руку и вложила в его желтоватую, сухую теплую ладонь. Пожатие было тяжелым, рука была рукой воина и ученого.







_________________________________________

Об авторе: НАТАЛИЯ ЧЕРНЫХ

Родилась в Озёрске. Прозаические произведения опубликованы в бумажных и сетевых изданиях («Новый мир», «Волга», «Сноб» и др.) изданиях. С 2008 г. Сотрудничала с ЭКСМО, с отделом религиозной литературы, автор пяти книг исторических очерков. Дебютный роман «Слабые, сильные» вошел в 2015 в длинный список Большой Книги. Второй роман «Неоконченная хроника перемещений одежды» вышел в ЭКСМО в 2018, получил положительные рецензии.


Фото Владимира Пряхина




Наверх ↑
Поделиться публикацией:
167
Опубликовано 29 апр 2019

ВХОД НА САЙТ